Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы - Кристофер Фрейлинг

– Недостаточно быстро для вас, мадам? – дерзко спросила она, но в глазах ее стояли горячие слезы. – Не так быстро, сперва вам придется убить меня!

На все это Фанни ничего не ответила, лишь подумала о том, что доктор был очень груб, так пристально глядя на нее, а Адель ужасная злючка со вспыльчивым характером. Как она не похожа на английскую экономку!

Но месье Кабанель, которому рассказали об этой сцене, подозвал Фанни к себе и спросил более ласковым голосом, чем обычно в последнее время:

– Ты не причинишь мне вреда, женушка? Не сделаешь ничего плохого? Ведь ты добра и любишь меня?

– Плохого? Что плохого я могу сделать? – удивилась Фанни, широко открыв свои голубые глаза. – Что плохого я могу сделать своему лучшему и единственному другу?

– А я твой друг? Твой возлюбленный? Твой муж? Ты любишь меня, дорогая? – спросил месье Кабанель.

– Дорогой Жюль, кто может быть дороже и ближе тебя? – ответила она и поцеловала его.

– Да благословит тебя Господь! – пылко сказал он.

На следующий день месье Кабанеля вызвали по срочному делу. Он сказал, что может отлучиться на два дня, но постарается вернуться раньше. И молодая жена осталась одна среди своих врагов, даже без такой ненадежной охраны, которую могло подарить его присутствие.

Адель ушла. Стояла темная, жаркая летняя ночь, и маленький Адольф был более возбужден и беспокоен, чем обычно. К вечеру ему стало еще хуже; и хотя Жаннет были даны указания строго-настрого запретить мадам прикасаться к нему, она испугалась состояния мальчика; и когда мадам вошла в маленькую гостиную, чтобы предложить свою помощь, Жаннет с радостью избавилась от слишком тяжелой для нее ноши и позволила леди взять его на руки.

Сидя с ребенком на коленях, Фанни ворковала с ним и успокаивала его, напевая негромкую и нежную колыбельную. Ей показалось, что приступ боли прошел, и мальчик заснул. Но он прикусил губу и язык, и кровь сочилась у него изо рта. Он был хорошеньким мальчиком, и смертельная болезнь сделала его трогательно прекрасным. Фанни наклонила голову, поцеловала бледное неподвижное лицо – и кровь, которая была на его губах, осталась на ее.

Она продолжала склоняться над ним – ее женское сердце тронула таинственная сила и предвидение собственного будущего материнства, – и вдруг Адель в сопровождении старого Мартина и еще нескольких жителей деревни ворвалась в комнату.

– Взгляните на нее! – закричала она, схватив Фанни за руку и поднимая ее лицо за подбородок. – Смотрите, что она делает! Друзья, посмотрите на мое дитя – мертвое, мертвое у нее на руках; а на ее губах его кровь! Вам нужны еще доказательства? Она вампир, вы видите это собственными глазами!

– Да! Да! – хрипло взревела толпа. – Она вампир – существо, проклятое Богом и враг рода человеческого! Тащите ее к колодцу. Она должна умереть, как заставила умирать других!

– Умри, как обрекла на смерть моего мальчика! – сказала Адель.

И многие из тех, кто потерял родственника или ребенка во время эпидемии, повторили ее слова:

– Умри, как обрекла на смерть моего!

– Что все это значит? – спросила мадам Кабанель, поднявшись и обращаясь к толпе с храбростью истинной англичанки. – Что плохого я сделала кому-либо из вас, что вы явились ко мне, когда мой муж отсутствует, почему ваши взгляды столь сердиты, а слова дерзки?

– Что плохого ты сделала? – воскликнул старый Мартин, подходя к ней вплотную. – Ты колдунья и околдовала нашего доброго хозяина, ты вампир и питаешься нашей кровью! Разве у нас нет доказательств? Посмотри на свой рот, проклятый бруколак; и вот здесь лежит твоя жертва, которая обвиняет тебя в своей смерти!

Фанни презрительно рассмеялась:

– Я не собираюсь отвечать на ваши глупые обвинения, – сказала она, подняв голову. – Вы мужчины или дети?

– Мы мужчины, мадам, – ответил мельник Легро, – и как мужчины мы должны защищать тех, кто слабее. У нас были подозрения – и у меня больше, чем у других, ведь трое моих малышей были забраны на Небеса раньше срока, – и теперь они подтвердились.

– Я ухаживала за умирающим ребенком и делала все возможное, чтобы успокоить его! – воскликнула мадам Кабанель с невольной горячностью.

– Больше ни слова! – крикнула Адель и потащила мадам за руку, которую все это время не выпускала. – К колодцу ее, друзья мои, если не хотите увидеть, как все ваши дети умрут, как умер мой, и как умерли дети нашего доброго Легро!

Дрожь сотрясла толпу, и раздался стон, прозвучавший как проклятие.

– К колодцу! – кричали они. – Пусть демоны заберут ее!

С молниеносной быстротой Адель связала сильные белые руки, форма и красота которых так часто сводили ее с ума от ревности; и прежде чем бедная девушка успела закричать, Легро зажал ей рот своей мускулистой рукой. Хотя уничтожение монстра, по их мнению, не было убийством человека, все же они не хотели, чтобы их нервы были расшатаны криками мадам Кабанель, которые звучали так по-человечески. Безмолвный и мрачный, этот ужасный кортеж направился в лес, неся беспомощный живой груз с кляпом во рту, словно труп. За исключением Адель и старика Мартина, ими двигала не столько личная неприязнь, сколько желание защитить себя. Они были палачами, а не врагами; они свершили самосуд, а не действовали в рамках закона. Но постепенно толпа уменьшалась, пока их не осталось всего шестеро; в их числе были Легро и Лесуф, потерявший единственную сестру.

Колодец находился примерно в полутора километрах от дома Кабанелей. Темное и безлюдное место, куда не каждый храбрейший человек осмелился бы пойти один после наступления темноты даже в сопровождении кюре, но компания придает смелости, сказал старый Мартин Бриолик; и полдюжины крепких мужчин во главе с такой женщиной, как Адель, не побоялись ни лютенов, ни Белых дам.

Они несли свою ношу так быстро, как могли, и все это в полном молчании, кортеж двигался по торфянику; ночь была темна и один или двое несли факелы, путь был небезопасным. Они приближались к роковому месту, и ноша становилась все тяжелее. Она давно перестала сопротивляться и теперь лежала как мертвая в руках своих носильщиков. Но никто не говорил ни об этом, ни о чем-либо другом. Они не обменялись ни единым словом; и кое-кто из тех, кто остался, начали сомневаться, мудро ли они поступают и не лучше ли было сделать все по закону. Только Адель и Мартин оставались тверды в своем намерении, Легро тоже, но он был слаб и по-человечески сожалел о том, что ему предстояло сделать. Что касается Адель, то ревность женщины, страдания матери и суеверный страх подействовали