Все тайны романа «Мастер и Маргарита» - Виктория Крапива

он заслужил покой». Это одно из тех загадочных мест романа, которое обросло многочисленными толкованиями и гипотезами. Объяснение дихотомии света и покоя логичнее всего искать в трудах христианского богослова Блаженного Августина (354–430), с которыми Булгаков был хорошо знаком еще с юности благодаря библиотеке своего отца.

Трактат Августина «О Граде Божьем» излагает среди прочего важную для понимания романа концепцию Града земного и Града небесного, которые образуются двумя родами любви: Град Земной – любовью к себе, доведенной до презрения к Богу, а Град Небесный – любовью к Богу, доведенной до презрения к себе. Булгакову была близка эта концепция, равно как и идея Августина о Предопределении – зависимости человеческой эволюции от промысла Божьего.

В своем трактате Августин подробно останавливается на смущающем многих толкователей противоречии Книги Бытия, согласно которой мир был сотворен в первый день, а солнце – в четвертый. Философ размышляет о природе первозданного света, существовавшего до появления нашего земного светила: «Какого свойства был этот свет <…> это недоступно нашему разумению… А может быть, именем света обозначается святый Град, состоящий из святых апостолов и блаженных духом?..» И далее в его рассуждениях о природе того покоя, которому предавался Господь на седьмой день, читаем: «Покой Божий означает покой тех, которые успокаиваются в Боге. <…> по совершении добрых дел, которые в них и через них производит Бог, они будут иметь вечный покой в Боге, если прежде, в настоящей жизни, некоторым образом приблизятся к нему посредством веры…»

Исходя из логики Августина, которую разделяет Булгаков, мастер и Маргарита, погрязшие в земных страстях, не вправе претендовать на свет. Небесный свет, исходящий от Града небесного, – место пребывания святых, блаженных и ангелов. Но за каждым из этих булгаковских героев числится свой список добрых дел, им присущи самоотверженность, стремление к правде и поиски веры – и история романа, написанного мастером, это подтверждает. Поэтому их ждет заслуженный покой – успокоение в Боге.

«Мир вам»

«Мир вам» – это первые слова, сказанные Иисусом после Воскресения, обращенные к его ученикам. В романе Булгаков вкладывает их в уста Азазелло, который приходит в подвальчик мастера с отравленным вином. Аналог этого приветствия есть во многих языках: шалом алейхем в иврите, pax vobis на латыни, ас-саляму ‘алейкум – у арабов-мусульман.

«…ведь вы мыслите, как же вы можете быть мертвы?»

Азазелло апеллирует к утверждению французского философа Рене Декарта (René Descartes) «я мыслю, следовательно, я существую» (cogito ergo sum), фундаментальному элементу западного рационализма. Этот тезис перекликается со словами римского философа и оратора Марка Туллия Цицерона (Marcus Tullius Cicero) «жить – значит мыслить» (vivere est cogitare).

Всадники Апокалипсиса

Образ всадников Апокалипсиса из книги Откровения Иоанна Богослова навеивает сцена прощания с Москвой в главе «На Воробьевых горах», когда к трем темным силуэтам на черных конях – Воланду, Коровьеву и Бегемоту – присоединяется Азазелло (мастер и Маргарита летят позади него, «в черном хвосте его плаща»). Эта демоническая четверка – Воланд и его свита – так и напрашивается на сравнение с библейскими всадниками. И хотя такие параллели довольно условны, но с учетом вольной художественной трактовки имеют право на существование.

Первый всадник Апокалипсиса на белом коне, именуемый Чумой, известен также как Завоеватель. Богословами он иногда трактуется как антихрист – параллель с Воландом напрашивается сама собой. Второй всадник, носящий имена Войны или Раздора, восседает на рыжем (красном) коне. Часто изображается с мечом, символизируя насилие, кровь, распри. Памятуя об основной функции рыжеволосого Азазелло – вся грязная работа, связанная с физической расправой и оружием, – понятно, о ком здесь может идти речь. Третий всадник, Голод, на вороном (черном) коне, держит в руках весы. «Черный, как сажа или грач», кот Бегемот, вечно что-то пьющий или подъедающий, вполне может рассматриваться как некая карнавальная вариация образа Голода. Четвертый всадник Апокалипсиса, едущий на бледном коне (скорее всего, речь идет о сером, пепельном цвете, однако возможны переводы и как «бледно-зеленый» и «изжелта-зеленый» – цвет трупа), носит имя Смерти. «Ад следовал за ним», – сказано у Иоанна Богослова. Смятение, хаос, разрушение следуют по пятам за Коровьевым-Фаготом, который в своем натуральном виде предстает смертельно мрачным рыцарем.

«Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил <…> каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош»

Исследователи творчества Булгакова связывают эту фразу с каламбуром эпохи Высокого Средневековья: «Из тьмы сотворился свет». Его источник – эпическая поэма «Песнь о крестовом походе против альбигойцев», первую часть которой в 1213 году закончил трубадур Гийом де Тудель, а завершал ее предположительно трубадур Ги де Кавальон.

Альбигойский крестовый поход (1208–1229) был организован Римской католической церковью для искоренения ереси катаров и обошелся почти в миллион человеческих жизней. Интересующий нас эпизод поэмы связан с осадой Тулузы крестоносцами, во время которой погиб их предводитель граф Симон де Монфор, что было радостно встречено защитниками города. Их ликование описано так: «На всех в городе, поскольку Симон умер, снизошло такое счастье, что из тьмы сотворился свет».

С точки зрения церковных догматов, такая формулировка была недопустима, так как предполагала взаимный переход тьмы и света – тех сфер, которые считаются полностью отделенными друг от друга. «Бог есть свет, и в Нем нет никакой тьмы. Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине», – гласит 1-е послание Иоанна.

Средневековый рыцарь, который позволил себе шутку над краеугольным постулатом христианства, в романном пространстве, конечно, достоин особенного, самого сурового наказания как предатель обоих лагерей – и лагеря света, и лагеря тьмы. Современность давала Булгакову гораздо более близкий пример суровых наказаний за каламбуры, за иронию, за свободу не принадлежать ни к одному из лагерей. И речь не только о неприятии цензурой слишком острой сатиры или откровенно критических высказываний. Поплатиться можно было даже за политический анекдот – явление, получившее невиданное распространение в СССР, особенно в сталинский период. За эти народные образцы эзопова языка, позволявшие хоть как-то высказываться о происходящем в стране, наказание грозило нешуточное – вплоть до уголовной ответственности. В этом смысле светское советское государство недалеко ушло от религиозного мракобесия, которому формально объявило непримиримую войну.

XIV. Музыка

«…хриплый рев полонеза из оперы „Евгений Онегин“»

«…хриплый рев полонеза из оперы „Евгений Онегин“», «…тяжелый бас пел о своей любви к Татьяне» – под такой вездесущий музыкальный аккомпанемент Иван Бездомный добирается от набережной Москвы-реки до дома Грибоедова, буквально преследуемый музыкой