Все тайны романа «Мастер и Маргарита» - Виктория Крапива

пьеса никогда не издавалась и не ставилась на сцене. Как отмечают литературоведы, то ощущение потерянности и загнанности, которое переживал Пушкин в последние дни своей жизни (именно им и посвящена пьеса), Булгаков «проецировал на собственное душевное состояние». Он, как никто, понимал это ощущение одинокого затравленного зверя. «На широком поле российской словесности, – писал он в письме Сталину в мае 1931 года, – в СССР я был один-единственный литературный волк».

«Чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель…»

«Чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель… возьмите… любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем».

Федор Михайлович Достоевский (1821–1881) – русский писатель, публицист, мыслитель, один из основателей психологической прозы, оказавший влияние на становление экзистенциализма и фрейдизма. Автор романов «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы» и др., один из самых читаемых писателей в мире.

Хотя, на первый взгляд, влияние Достоевского на Булгакова совсем не очевидно, между ними прослеживается ощутимое творческое родство, опирающееся прежде всего на общность мировоззрения, поиски моральной опоры в христианских ценностях. Это нашло отражение и в тех евангельских сюжетах, которые они разрабатывали в своих произведениях. Булгакову, несомненно, был близок и мотив богоборчества, персонифицированный в образе Ивана Карамазова (который моментами сближается с Воландом), и мотив пронизывающей всё бесовщины, воплощенный в образе Петра Верховенского, любившего изображать из себя шута (этот мотив Булгаков использовал в «Дьяволиаде»).

Наконец, христианское смирение и всепрощение, которыми Достоевский наделил своего многострадального князя Мышкина, органически свойственны и родственному ему образу уличного проповедника Иешуа. Духовная связь между этими персонажами не оставляет никаких сомнений в том, что оба автора опираются на одни и те же нравственные ориентиры.

«Увы, не нам, не нам, а ему достанется эта ледяная кружка пива…»

Коровьев в ироничной форме перефразирует слова Псалтыри, псалом 113: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу». В усеченном виде («Не нам, не нам, а имени Твоему») эти слова чеканились на золотых и серебряных монетах императора Павла I, великого магистра Мальтийского ордена, а также на медали «В память Отечественной войны 1812 года», учрежденной Александром I.

Эта фраза в латинском варианте стала девизом первого католического духовно-рыцарского ордена тамплиеров (храмовников), существовавшего в 1119–1312 годах: Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini Tuo da gloriam.

«Коровьев против фамилии „Панаев“ написал „Скабичевский“, а Бегемот против „Скабичевский“ написал „Панаев“»

Коровьев и Бегемот подписываются именами реальных русских литераторов и критиков либерально-народнического направления, правда, давно уже умерших – Ивана Ивановича Панаева и Александра Михайловича Скабичевского. Выбор на них пал неслучайно.

И. И. Панаев (1812–1862), автор нескольких повестей и романа, написанных в реалистическом стиле, в истории литературы больше известен как критик. Возродив вместе с Н. Некрасовым журнал «Современник» в 1847 году, он размещал в нем фельетоны, критические статьи, а вскоре занял пост главного редактора. Журнал оказывал серьезное влияние на литературную и общественную жизнь России середины XIX века.

А. М. Скабичевский (1838–1911) – литературный критик и историк русской литературы, печатал свои очерки, фельетоны и критические статьи во многих изданиях. Наиболее заметный след он оставил как литературный критик, тяготеющий к публицистике и оценивающий не столько литературные достоинства произведений, сколько их идейную сторону и общественное значение (в этом смысле его учителями были Белинский и Добролюбов).

Среди советских литераторов эпохи пролеткульта работы этих представителей довольно поверхностной, но идеологически правильной критики пользовались популярностью. Имена были на слуху в том числе и потому, что в 1920-е годы переиздавались и «Литературные воспоминания» А. Скабичевского, и «Литературные воспоминания» И Панаева, равно как и «Воспоминания» Авдотьи Панаевой, супруги И. Панаева, содержавшие большой фактологический материал. Булгаков был явно знаком с этими изданиями и даже опирался на них, создавая некоторые сцены в романе. В частности, это касается изображения пожаров, охвативших Москву в результате проделок Коровьева и Бегемота. Булгаковские сцены перекликаются с описанием знаменитых петербургских пожаров 1862 года, бушевавших несколько недель и уничтоживших сотни зданий.

У Скабичевского находим подробное изложение событий 28 мая 1862 года, в Духов день, когда вспыхнул пожар в Апраксином дворе и близлежащих кварталах: «В исторический день Апраксинского пожара стечение публики в Летнем саду, благодаря хорошей погоде, было особенно многолюдное. И вот в самый разгар гулянья, часу в пятом, разом во всех концах сада раздались крики: „Спасайтесь, горим, Апраксин весь в огне!..“ Началась страшная паника. Публика, в ужасе, бросилась к выходам из сада, и у каждых ворот произошла смертельная давка, из которой многих женщин вынесли замертво. Пользуясь этой суматохою, мазурики уже не воровали, а прямо срывали с девиц драгоценности, с клочьями платья и кровью из разорванных ушей. Это и дало повод предполагать, что поджог был произведен мазуриками, со специальной целью поживиться насчет гуляющих в Летнем саду разодетых купчих…»

Булгаковские поджигатели Бегемот и Коровьев, конечно, поживиться чьим-то добром не собирались, и разодетая публика в Грибоедове или Торгсине интересовала их только как объект для юмористических упражнений. Но мазуриками – то есть плутами, мошенниками – их вполне можно назвать.

Не жалея красок для описания огненного моря, Скабичевский сравнивает пожар с Дантовым адом. Булгаков, давая картину работы ресторанной кухни и обеденных залов, так и называет их – ад, словно заранее предрекая им гибель в адском пламени.

Да и сама ночная разгульная жизнь писательского ресторана перекликается с воспоминаниями Скабичевского о студенческих вечеринках, свидетелем которых он был: «Напивались очень быстро и не проходило и часа после начала попойки, как поднимался страшный содом общего беснования: кто плясал вприсядку, кто боролся с товарищем; менее опьяненные продолжали вести какой-нибудь философский спор, причем заплетающиеся языки несли невообразимую чушь; в конце концов спорившие менялись своими утверждениями…» Таким своеобразным «обменом утверждениями» предстает в романе обмен фамилиями Панаева и Скабичевского, который совершают булгаковские гастролеры, оставляя подписи в конторской книге.

И не меньший «содом беснования» находит читатель в ресторанных залах, где избранные советские писатели отдыхают от праведных трудов. Читаем в романе: «Покрытые испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади, в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда <…> Тонкий голос уже не пел, а завывал: „Аллилуйя!“ Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад», – резюмирует Булгаков.

«Он не заслужил света, он заслужил покой»

«А что же вы не берете его к себе, в свет?– Он не заслужил света,