Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

был невиновным, и наоборот. Представление о цели, с которой производимо было испытание, настолько изгладилось из памяти сванетов, что в некоторых обществах мне приходилось даже слышать, что невинность испытуемого считалась установленной не в том случае, если на руке его не оказывалось ожогов, а в том, когда на бумажке, подложенной под железо, явственно можно было прочесть написанные на ней слова: «Сам, Господи, покажи, прав я или неправ». Вот в каком искаженном виде доходят до нас нередко факты сравнительно недавнего прошлого.

Характерной чертой современного права является, как известно, строго проводимая им граница между гражданской ответственностью и уголовной вменяемостью. Злой умысел признается ныне необходимым элементом преступления; где его нет, там может быть речь лишь о вознаграждении вреда и убытков, другими словами – об ответственности гражданской; вот почему непреднамеренное деяние, хотя бы последствием его и была смерть, не считается за убийство, и наоборот, неудачное покушение, раз оно совершено годными средствами, подлежит уголовному возмездию. В младенческом состоянии права обо всех этих различиях нет и помину. В каждом деянии преследуется причиненный им материальный вред, все равно – будет ли он совершен сознательно или бессознательно, ответственным в своих действиях лицом или животным и растением, одухотворяемым фантазией древнего человека. Отсюда возможность суда над волом, причинившим случайно чью-либо смерть, или над деревом, раздавившим под собой прохожего, возможность, о которой одинаково говорит нам еврейское, индусское, греческое и англо-саксонское право. На дальнейшей стадии развития человек, не переставая преследовать по-прежнему один материальный вред, причиненный ему чужими деяниями, не отличая поэтому случайного от преднамеренного, в то же время переносит ответственность с животного на его хозяина и со своим требованием о возмещении убытков обращается непосредственно к последнему. В этом периоде развития мы застаем некоторые горские народности Кавказа, в том числе осетин, посреднические суды которых еще недавно карали хозяина скотины за случайно причиненную ею смерть. Стоило камню, задетому ногой вола или коровы, упасть на голову прохожего, и род последнего считал себя вправе требовать от хозяина животного уплаты ему виры под угрозой кровомщения. Те же последствия имели место, если ветхий дом обрушивался на чью-либо голову, причиняя увечье или смерть: ответственность в этом случае падала на хозяина дома.

Спрашивается теперь, стоят ли сванеты в этом отношении на той же ступени развития, что и осетины, или их праву не чуждо уже понятие о том, что для ответственности действий необходимо совершение его ответственным субъектом, что таким может считаться только человек, что поэтому всякий вред, причиненный не человеком, а, например, домашней скотиной, может вызвать разве вопрос о небрежности хозяина в уходе за ней и отнюдь не сделаться поводом к кровомщению или к требованию вир, штрафов? На этот вопрос мне пришлось слышать резко противоположные ответы. В княжеской Сванетии старики не только отрицали существование такой ответственности хозяина за животное, но даже высказывали сомнение в том, чтобы оно вообще где-либо было возможно. В вольной, наоборот, приходилось слышать, что в старые годы убийства, причиненные животным, давали повод к взысканию с хозяина платы за кровь, или цора, если не в полном, то в половинном размере. Решительное подтверждение последнему взгляду – прямое доказательство тому, что народные обычаи сванетов признают человека ответственным за материальный вред, причиненный его вещью, помимо его ведома, мы находим как в удержавшемся доселе обычае отбирать в пользу семьи потерпевшего оружие, причинившее ему смерть, хотя бы собственником его и не был убийца, а также и в уже рассказанном мной предании об убийстве Путы Дадешкелиани восставшими против него ушкульцами. Что делают последние для отвращения от себя кровомщения? Они стреляют в Путу из церковного окна и церковным ружьем, чтобы тем самым направить месть его рода на церковь и устраниться лично от ответственности. Очевидно, что побуждающим мотивом к тому является представление, что хозяин вещи необходимо несет кару за причиненное ею действие; в данном случае таким хозяином является церковь, с которой, очевидно, нелегко взыскать цор, почему и выгодно направить на нее месть враждебного ушкульцам рода. Причина, по которой в княжеской Сванетии не сохранилось даже памяти о возможности кровного возмездия хозяину той вещи, от которой последовала смерть или увечье, лежит, как мне кажется, в том косвенном влиянии, какое имели князья на изменение народных обычаев. Если Дадешкелиани, по крайней мере в Эцерах, удалось пресечь практику женского детоубийства, то я не вижу причин, по которым они не могли бы внести и в другие стороны права более рациональные воззрения, проникавшие к ним из Мингрелии и Грузии, с высшим сословием которых они так часто вступали в брачные связи.

Отмеченное нами различие между уголовными обычаями княжеской и вольной Сванетии снова выступает по вопросу о наказуемости или ненаказуемости действий, происшедших помимо злой воли совершившего их лица. В вольной Сванетии случайное убийство или ранение, как общее правило, ведет за собой уплату всего или части цора, в княжеской оно оставляется без последствий. Что касается покушения, то, как общее правило, оно относится во всей Сванетии к числу безразличных действий. Самое большее, если виновного в нем заставят сделать угощение всей семье того лица, против которого оно было направлено. Любопытно при этом, однако, следующее исключение. Из общего правила о ненаказуемости покушений в Ушкуле делается изъятие для случая, когда выстрел, сделанный в кого-либо из ружья, сопровождался осечкой. В этом случае с виновного, как ни покажется это странным, взимается плата за кровь. Другое дело, если выстрел воспоследовал, и тот, в кого он был сделан, не потерпел ранения. В этом случае о цоре нет и помину. Как примирить такое явное, по-видимому, противоречие? Очень просто: тем, что ушкульцы не допускают возможности иного промаха, кроме добровольного. Не попавший в противника в их глазах не имел намерения убить его, а только испугать; напротив того, при осечке возможно предположение, что убийство и ранение не имели места только по ее причине. Во всяком случае, из упомянутой нами особенности ушкульских обычаев следует только подтверждение мысли, впервые высказанной еще Бартоломеем, что в ряду других сванетских обществ это последнее занимает особое место. Населенное, как заметил уже Бартоломей, выходцами из Имеретии, общество это во многом отличается от остальных: и говором своих жителей, ближе напоминающим мингрельский, и костюмом, очень сходным с грузинским, и сравнительной мягкостью нравов, всегда мешавшей им убивать своих новорожденных не только мужского, но и женского пола[296]. Неудивительно поэтому, если в Ушкулах, под влиянием грузинского законодательства, могли выработаться некоторые взгляды, неблагоприятные ходячей практике возмездия за один материальный вред; неудивительно, если умысел, хотя