Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

присяга и соприсяга. Убедиться в этом легко, например, из следующих ответов на поставленные мной вопросы: предположите, говорил я расспрашиваемым мной старикам, что родственники мои, счетом двенадцать, в одно слово показывают, что я невинен в том убиийстве, какое приписывает мне истец; последний же, в подтверждение своего обвинения, приводит трех свидетелей, говорящих, что они были очевидцами убийства и что оно сделано мной. Какой приговор в этом случае постановили бы ваши морвары – оправдательный или обвинительный? На этот вопрос всюду следовал один и тот же ответ: оправдали бы, так как против присяги родственником бессильны показания посторонних лиц. А если так, то очевидно, что в ряду доказательств свидетельские показания далеко не стоят у сванетов на первом плане. Но этого мало. Сванеты строго различают еще – подкрепил ли свидетель свое показание присягой и какой именно. Без присяги показание лишено всякого значения; много значит также, где принесена присяга: данная в одном храме и на одном образе считается действительнее другой и т. п. Что это значит в конце концов, как не то, что свидетельское показание имеет силу настолько, насколько оно в то же время является присягой, иначе говоря, что само по себе оно не имеет силы. Кто не знаком с особенностями древнейшего процесса и с вызвавшими их причинами, тот в недоумении остановится перед фактом слабого развития у сванетов института свидетелей; но кому известны однохарактерные явления не только в процессе других горских народностей Кавказа, например осетин, но и в старинном германском, в частности бургундском праве, тот необходимо задумается о том, возможно ли в самом деле существование свидетельского показания как самостоятельного вида доказательств в праве народа, придерживающегося начал родового самосуда, неминуемо постигающего каждого, кто причинил роду материальный вред, хотя бы способом его причинения и было свидетельствование на суде. Недаром же у некоторых племен показания, неблагоприятные обвиняемому, делаются суду не иначе, как под условием сохранить в тайне имя делающего их лица, и некоторые древние своды, в том числе индусские учреждения, и народы считают возможным назвать свидетелей «шпионами» – так опасно и презренно в то же время, по их представлениям, делаемое ими дело. Постановляя свои решения на основании присяги выбравшей их стороны, всего чаще, впрочем, ответчика, сванетские морвары никогда не довольствовались, однако, ею одной, но требовали еще, чтобы показания присягающегося были подтверждены также под присягой его родственниками – в большем или меньшем числе, смотря по важности дела. Эти соприсяжники, вполне отвечающие по своему характеру «conjuratores» варварских правд, «очистникам и поротникам» славянских источников, будучи родственниками и, во всяком случае, лицами, близкими ставившей их стороне, в то же время отнюдь не должны были принадлежать к числу тех, кто жил с ней в одном дворе. Название им «мегнемари». В делах об убийстве обвиняемый обыкновенно ставил двенадцать человек, которые вместе с ним должны были принести очистительную присягу. При обвинении в увечьях или воровстве число мегнемари было наполовину меньше. Оно падало иногда до четырех человек и даже до двух. Присяга сторон и их мегнемари имела характер символического действия, соединенного с произнесением известных сакраментальных слов. Действие состояло в прикосновении рукой к образу или только в том, что присягающий держал свою руку над водой, которой был обмыт этот образ. Последнего порядка держались в кальском обществе. Так как икону – Св. Квирика и Эвлиты запрещено было выносить из посвященного им храма Шалиана, и присягавшие из суеверия не всегда решались входить в него, то приходилось довольствоваться при совершении обряда водой, в которую предварительно опущен был самый образ[294]. В прежнее время, по словам полковника Бартоломея, присягавший, входя в церковь, бросал в образ пулю и говорил при этом: если я скажу неправду, да поразит меня эта пуля; а «папи», то есть местный, не посвященный епископом священник, для усиления присяги, бросал пулю назад в присягавшего[295]. В настоящее время считают возможным ограничиться произнесением сакраментальных слов вроде следующих: «Если я говорю неправду, то, доколе не зарежу столько белых быков, сколько листьев на земле, да не будет мне спасения». По своей силе сванеты различают присягу, приносимую над местной иконой, от той, какая приносится в Шалиане и некоторых других, особенно любимых народом храмах. Самая страшная присяга та, которая дается в бывшем монастыре Св. Квирика и Эвлиты. Сванеты уверены в том, что в этом случае показавшего неправду непременно постигнет на расстоянии не более года тяжкая болезнь или смерть. Не столь страшны клятвы, делаемые присягающими в других храмах; из них страшнее других та, которая приносится в церкви Богородицы, или так называемой Ламрия, в Ушкулах; за ней следует присяга в церкви Архангела Михаила (Микель Тарингзал) в Мести, присяга в Джиграки или церкви Св. Геория в том же обществе, в Гябреле (церкви Архангела Гавриила) и Мучкуиле (церкви Апостолов в Эцерах). Гораздо меньшее значение придают сванеты присягам в других церквах. От судей зависело назначить ту или другую присягу. В важнейших делах, каковы все дела об убийстве, обыкновенно требовалось принести присягу в Шалиане. Тот, кому положена была присяга, вместе со своими мегнемари отправлялся в Кальское общество, которое, получив от него предварительно быка или другую скотину, разрешало ему идти в храм Св. Квирика и Эвлиты и принести там присягу. Ушкульцы, по-видимому, также требовали известных приношений от лиц, приносивших присягу в их церкви. В других обществах принесение присяги не сопровождалось, по-видимому, никакими поборами. Присяга с характером описанного нами символического обряда – единственный уцелевший между сванетами вид судебных испытаний, или ордалий. Раннее распространение христианства и вражда его к языческому по своей природе поединку, а также к испытаниям костром и водой – вероятная причина того, что у сванетов не сохранилось даже памяти о них. Другое дело испытание раскаленным железом, о котором говорит еще уложение грузинского царя Вахтанга, составленное между 1703–1709 годами. Этот вид ордалий, известный у грузин под наименованием «шанти», никогда не был применяем в самой Сванетии, но ее старики слышали, как говорят, от своих отцов, что многих преступников в старые годы посылали из Сванетии в Лечхумский уезд, где (сказания весьма различны на этот счет) не то в Цагерах, не то в Ахалгалах, одни говорят в церкви, друтие – у кузнеца, третьи – у князя Фарнаоза Геловани, хранился четырехугольный кусок железа длиной в четверть аршина, легко обхватываемый рукой. Железо это раскаляли до огня и, положив под него бумагу, клали на руку испытуемого, который обязан был сделать с ним три шага. Если после испытания рука оказывалась неповрежденной, подвергшийся ему признаваем