Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

употребительный в их среде счет родства еще напоминает эпоху, когда последнее исчисляемо было не степенями, а классами, эпоху, весьма близкую, как известно, к эпохе материнства, следовательно, косвенно свидетельствующую о распространении его еще недавно в их быту. Чтобы ответить на этот вопрос, остановимся на порядке определения степени родства у сванетов. Обозначив литерой «А» лицо, родство которого мы желаем исчислить, мы проведем oт него линии во всех направлениях и на этих линиях обозначим шариками всех тех родственников, которые у сванетов носят какое-либо особое наименование, а не зачисляются прямо в общую группу однофамильцев. Такими в восходящей будут отец (му) и дед (баба), а также мать (ти) и бабка (тата); в нисходящей сын и дочь (первый – гезаль, вторая – дина гезаль) и внук (небаши). Прадед и правнук не носят особых наименований, а зачисляются первый – в одну категорию с дедом, второй – в одну категорию с внуком. То же нужно сказать о прапрадеде и праправнуке. Этот факт не представляет собой ничего особенно характерного; употребление таких приставок, как русское пра, французское bis, arrièr или petit, немецкое gross и т. п. к именам деда и внука доказывает сравнительно позднее выделение и у арийских народов Европы этих степеней родства из общих категорий предков и потомков.

Столь же обычным кажется нам у сванетов и счет родства в боковой линии: двоюродного брата (лахбагезлир) они строго отличают от родного (мухбе), чего, как известно, не встречается при классовой системе родства. В одном только разговорном языке и тот, и другой носят одно название (мухбе), что сплошь и рядом практикуется и у народов, не знающих материнства, хотя бы, например, у нас. Нечего говорить, что дяди по отцу, как и дяди по матери, имеют у сванетов особое обозначение (буба или нидзай). Одни только племянники носят одно наименование с внуками, наименование «небаши» – черта, сходная с той, какую мы встречаем в древнерусском обществе и которая, при строгом различении других ближайших степеней, едва ли говорит что-либо в пользу недавнего существования у сванетов классовой системы родства.

Итак, в семейном нраве сванетов нет данных для признания материнства исходной эпохой их развития. Такое заключение не равнозначно с совершенным отрицанием последнего. Высказывая его, я хочу сказать только то, что расстояние, отделяющее нас от той легендарной эпохи, когда, по свидетельству древних писателей, сванетами правили женщины[287], так велико, что немудрено, если в их современном обычном праве не осталось от нее более никаких следов, особенно если вспомнить, что христианство, насажденное у них с первых веков, отнюдь не могло мириться с теми порядками, существование которых предполагает материнство и основанное на нем родство.

Жизнь родами и нераздельными семьями не исключала вполне у сванетов некоторых зачатков государственности. В княжеской Сванетии представителями ее являлись князья из рода Дадешкелианни, в вольной – избираемые народом старейшины и народные сходы.

Фамильные и народные предания в одно слово указывают на то, что та зависимость, в которой до освобождения крестьян жило население Бечу, Чубохер, Эцер и Пари, ныне составляющих собой так называемую княжескую Сванетию, не восходит далее XV века, что судьбы вольной и дадешкелиановской Сванетии до этого времени были одинаковы, что ими управлял более или менее номинально поставленный от Грузии наместник, или так называемый «эристов», и что такими наместниками с XIV были, как общее правило, члены семейства Геловани. Выходцы из Грузии, они, разумеется, оказывали всякую поддержку пришлому грузинскому элементу, и неудивительно поэтому, если при них одинаково в вольной и княжеской Сванетии из среды населения стали постепенно выдвигаться некоторые семьи дворян – азнауров. Такими в вольной Сванетин были, между прочим, Джапаридзе. Им удалось постепенно наложить на вольное население аула Мести ярмо крепостной зависимости, однохарактерной с той, какая известна была Грузии. Владея землей по-прежнему в наследственную собственность, крестьяне, или так называемые «гери» в то же время обложены были барщиной и натуральными сборами: они обязаны были обрабатывать земли своих господ, исполнять домашние службы при их дворе, сопровождать их на войну, а также во время их поездок, воспитывать их детей на правах аталыков, наконец, платить им ежегодно по одному гвидолу[288] пшеницы с дыма. Не довольствуясь этим, дворяне стали присваивать себе право продавать крестьян на сторону, нередко разлучая с этой целью жен с мужьями и родителей с детьми, а также требовать, чтобы за отсутствием наследников собственность крестьянского двора поступала не к однофамильцам, а непосредственно в их руки.

Согласно фамильным преданиям, записанным мной со слов Рустумхана Джапаридзе, злоупотребление властью было причиной тому, что род его почти поголовно был истреблен восставшими крестьянами. Случилось это так давно, что с этого времени успели уже народиться двадцать поколений. Ближайший повод был следующий. Старший из рода Джапаридзе, застав крестьянина, работающего на собственном поле, стал кричать на него, зачем он не пашет хозяйской нивы. Слово за слово – дело дошло до того, что крестьянин в сердцах убил дворянина, а подоспевшие ему на подмогу поселяне истребили весь род убитого, за исключением одного ребенка, спрятанного его аталыком и сделавшегося родоначальником современных дворян этого же имени. Избавившись от князей, жители местийского общества стали управляться сами собой, сходясь с этой целью на народные сходы (джан-назуран) и выбирая на них особого старейшину, занимавшего должность бессрочно – до тех пор, пока дурное поведение его не заставило бы народ подумать о новом выборе. Старшина этот носил одно название с тем, какое принадлежит доселе старейшему во дворе – «махвши», буквально слово это означает старший. Кроме старшины, сходы выбирали еще двенадцать человек, так называемых «мыбари» (выборные), обязанностью которых было следить за тем, чтобы никто не работал по пятницам, субботам и воскресеньям. Виновных в нарушении таких запретов мыбари подвергали штрафам. Народные сходы созываемы были с помощью особых, почти саженных труб; одна из них доселе хранится в церкви селения Курат. Участие в собрании принимали все совершеннолетние, не только мужчины, но и женщины. Для постановки решения требовалось единогласие: но последнего, очевидно, нелегко было достигнуть, особенно если принять во внимание, что на джан-назуран наиболее влиятельные граждане являлись каждый в полном вооружении, в сопровождении своей партии, и удивительно ли, если редкое собрание обходилось без схваток и если, не достигнув соглашения, соперники чаще всего оканчивали тем, что, запершись в свои башни, подымали из них друг против друга вражду; такой печальный исход тем более был возможен, что прогнанные дворяне со временем снова приняты были в аул. Крепостная зависимость, правда, не была восстановлена в их пользу, но что было удержано –