Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

во время путешествий по горным обществам Грузии и Дагестана, из записи народных юридических обычаев, сделанных на местах по показаниям стариков, из протоколов сельских и окружных народных судов и из официальных документов, хранящихся в окружных архивах Тионета, Закатала и Гуниба, а также в Главном управлении по делам горцев. Я посетил южные и восточные склоны Кавказского хребта в три различных срока: летом 1885 года в обществе профессора Иванюкова я проник в Сванетию с севера через Тонгузорунский перевал и, посетив ее важнейшие аулы, встретился в Калах с поднявшейся из Мингрелии административной экспедицией военного губернатора Смекалова. Эта случайная встреча немало содействовала успешному исходу моего предприятия, так как сам губернатор и его штат изъявили полную готовность содействовать мне в моих изысканиях. В 1887 году я провел более месяца в путешествиях по Хевсуретии, Пшавии и Тушетии, сопровождая на этот раз в его разъездах по службе председателя Тифлисской палаты государственных имуществ, известного знатока Кавказа, и в частности – Грузии, Хатисова. Не раз с редким самоотвержением мой спутник принимал на себя неблагодарные обязанности переводчика, расспрашивая по моим указаниям собиравшихся при нашем проезде стариков и передавая мне почти подстрочно содержание интересовавших меня судебных решений. При новой поездке осенью того же года в Закаталы и Дагестан я имел счастье встретить в полковнике Усбашеве, начальнике Закатальского округа, одного из просвещеннейших администраторов и серьезнейших знатоков восточной половины Кавказа. Сообщенные им официальные документы и сделанные с его слов заметки вместе с теми архивными данными, которыми наделил меня в Тифлисе Бейденбаум, послужили главным материалом для составления моего очерка о родовой организации Дагестана. Поднявшись из Лагодех на Главный хребет в обществе казенного лесничего Млакосевича, я совершил мою поездку по Дагестану, пользуясь его постоянным содействием в собирании этнографических и юридических данных. Окружные начальники и их помощники и учителя народных школ ставили себя в мое распоряжение и доставляли мне возможность вступать в частые беседы с аульными старшинами, эфендиями и муллами. Окружной начальник Кайтаго-Табасаранского округа князь Макаев сообщил мне, в частности, русский текст постановления кайтагского уцмия Рустема, предисловие к которому дало мне возможность исправить ошибку профессора Леонтовича и отождествить личность Рустема, современника шаха Абасса и шаха Сафии, с тем Рустемом, «главою Османова владения», о котором говорит немецкий путешественник XVII века А. Олеарий. Встречая на каждом шагу содействие и поддержку, я, несомненно, мог бы собрать гораздо больше данных по занимавшим меня вопросам, если бы не те преграды, какие ставит каждому путешественнику разнообразие дагестанских языков и наречий. Ввиду этого обстоятельства я не смотрю на свое описание юридического строя дагестанских горцев как на окончательную работу, не нуждающуюся в пересмотре и дополнении. Я дорожу в ней только некоторыми общими выводами об отношении, в каком стоят родовое устройство к народному адату и народный адат к правилам шариата. Я считаю также более или менее установленным то общее положение, что, несмотря на пестроту племенного состава и разнообразие языков, жители Дагестана придерживаются более или менее одинаковых начал права. Но отличительная особенность местных адатов и причины, вызвавшие их к жизни, ускользнули от моего внимания, очевидно, вследствие незнакомства моего с туземными наречиями. Эта сторона моей задачи осталась неосуществленной, и выполнение ее можно ожидать ни от кого иного, как от местных исследователей.

Народное право горцев Мингрелии, Грузии и Дагестана

Отдел I. Горцы Мингрелии и Грузии

Глава I. Общественное и политическое устройство сванетов

Во всей Европе нет племени, поселения которого были бы расположены так высоко над морем, как сванетские. Они рассеяны частью по верховьям Ингура, частью по той узкой, часто пересекаемой горами долины, которая, начиная от Тонгузоруна, тянется между двумя снежными хребтами вплоть до Латпарского перевала в Мингрелию. Сообщение с севером доступно лишь для немногих, с югом – в течение не более двух месяцев в году. Изолированность сванетов, защищенных от чужеземных влияний почти непроходимыми горами, широкая автономия, какой они пользовались при грузинских царях, рано достигнутая ими свобода от княжеского произвола, всюду влиявшего разлагающим образом на местный обычай, – все это вместе взятое побуждает сравнительного этнографа остановиться с особенным интересом на изучении общественного и юридического строя этого народа, древность которого так велика, что речь о нем идет еще со времен греческих летописцев и географов. Кого интересуют переживания родового строя, кто желал бы восстановить в мельчайших подробностях едва намеченную Тацитом картину древнегерманской жизни или восполнить этнографическими аналогиями скудные свидетельства византийских и арабских источников о быте наших предков славян, найдет в обычаях сванетов богатейший материал для своих построений. Кровное начало доселе составляет их основу. Влияние его сказывается на каждом шагу: и в жизни большими семьями, наподобие южно-славянских задруг, и в родовом характере сельских поселений, или так называемых «сопелей» – составленных нередко из одних однофамильцев, и в господстве родового самосуда, не вполне подавленного еще русским правительством, и в привилегированном положении, занимаемом родственниками как на судах, в которых они своей присягой подкрепляют показания обвиняемого, так и в гражданских сделках, действительных только под условием их согласия. Родовая организация сванетов отличается при этом такой выработанностью и законченностью, что каждый в отдельности взятый юридический институт получает от нее свою окраску. Возьмем для примера институт усыновления, в силу которого чужеродец получает доступ в семью и право наследования в ее имуществе. Институт этот развит очень слабо в среде сванетов: если им и известно усыновление, то только родственника; чужеродец, хотя бы им был и зять, муж единственной дочери покойного, не вступает у них никогда в права сына и, в частности, не наследует. Эта черта может показаться аномалией для всякого, кто интересуется древним правом. Кому неизвестно широкое господство так называемого фиктивного родства и в древнеримском праве, и в греческом, кто не знаком с той выдающейся ролью, которая принадлежала ему некогда одинаково у индусов и у кельтов, и притом в эпоху господства тех самых родовых отношений, которые лежат в основе быта сванетов. Видимое противоречие разрешается, однако, весьма просто. Усыновление чужеродца потому неизвестно сванетам, что родовой строй их жизни отличается несравненно большей крепостью, чем быт вышеупомянутых нами народностей. Давно сделалось труизмом, что история застает народы в эпоху их перехода от кровных сообществ к соседским. В чистом его виде родовой быт может быть констатирован только в среде тех народов, которые, не будучи историческими, составляют пока достояние одной этнографии, а к числу таких я считаю возможным отнести и сванетов, по крайней мере в период