Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

так это представление о большем благородстве их крови, дававшее право дворянину мстить убийце-простолюдину смертью двух его единокровных. Вместо того чтобы исчезнуть, дворянство стало даже численно возрастать по мере поселения в ауле новых пришлых родов, в том числе Куштельян – выходцев из Чегема. Такое явление замечается не в одной общине Мести, но на протяжении всей вольной Сванетии, и этим объясняется тот странный факт, что число дворян в ней и в настоящее время представляет весьма значительный процент всего населения. Так, в Муллахском обществе на 939 человек простого состояния (считая одинаково мужчин и женщин) приходится 295 дворян и дворянок, в Местийском на 537–234, в остальных обществах значительно меньше – обыкновенно не более двух или трех десятков.

События, описанные мной в Мести, с некоторыми вариантами повторяются и в любом из остальных обществ вольной Сванетии. В каждом возникает со временем свой народный сход (джан-назуран), обозначаемый в некоторых местностях термином «лухор», или «лузор» и постоянно собирающийся на специально отведенной для этого площади, своего рода форум, или агора, по сванетски – «лахор». Народное собрание каждого общества выбирает своего старшину, который, подобно английскому мировому судье, остается в должности «durante se bene gesserit»[289], то есть пока его дурное поведение не сделает нужным в глазах народа назначение ему преемника.

Замечательную черту в быту вольной Сванетии составляет рано осознанная отдельными обществами необходимость столковываться между собой об общих делах. Этой потребности удовлетворяли сходы всего взрослого ее населения, созываемые в одном из следующих трех мест: в Ушкуле – на площади, называемой Жеблани, в Цвирми – на площади Симон и в Лалаверве, селении, расположенном к западу от Эцер и более не существующем. Председательство такими общими собраниями поручалось кому-либо из старшин по собственному их выбору. Решение, как и в остальных сходах, считалось состоявшимся лишь под условием единогласия. Нижерадзе, которому я обязан только что приведенными данными, не прочь видеть в этих всенародных собраниях черты своего рода федеративного устройства. Не идя так далеко, я полагаю, что из названных сходов, имевших лишь временный и случайный характер, могли бы выработаться впоследствии веча, подобные тем, какие мы застаем, например, в Ури или Унтервальдене, веча, на которых приняты были первые решения, благоприятные швейцарской независимости. Правда, этим вечам не приходилось, подобно сванетским, испытывать на себе тяжелую руку соседних князей Дадешкелиани или принимать меры к ограждению от них свободы страны. Швейцарское дворянство шло заодно с народом, и, благодаря такому единодушию, дело освобождения, быть может, и получило такой скорый и благоприятный исход. Иначе относились к свободным обществам Сванетии их ближайшие соседи – князья Дадешкелиани. Хотя, согласно преданию, этим выходцам из кумык, этим изгнанникам из рода тарханов Тарковских и удалось водвориться в Эцерах только с народного выбора и согласия, хотя защита народных интересов против стремившегося к тирании рода Ричкиани и была, согласно тому же преданию, ближайшей причиной предоставления им власти[290] сперва тремя только селениями, а затем и остальными, тем не менее, раз добившись ее, они употребили все свое старание к тому, чтобы закабалить народ, одинаково как по нижнему, так и по верхнему течению Ингура. Не довольствуясь установлением крепостной зависимости в тех четырех обществах, которые и теперь образуют из себя княжескую Сванетию, они и ушкульцев, живущих почти у самого перевала в Мингрелию, думали обложить данью. Но последние обнаружили им в том решительный отпор. Пута Дадешкелиани, родоначальник семьи, как гласит сказание, был убит ушкульцами пулей, вылитой из свинца, доставленного в равном количестве всеми дворами Ушкула, чем как бы наглядно дается знать, что погибели его равно желал весь народ. Правда, для того чтобы отвратить от себя кровное возмездие, ушкульцы сделали ею выстрел из церковного ружья, направляя его притом через окно в храме, но курок ружья был взведен с помощью веревки, за которую держалось 42 мальчика, по одному от каждого дыма, следовательно, все дворы одинаково участвовали в убийстве Путы. Последствия, какие повел за собой этот так дружно оказанный народом отпор, различно излагаются в фамильных и сельских преданиях. Первые говорят о страшной мести Исламбека, сына Путы, над ушкульцами: беременным женщинам разрезаны были животы, дети заколоты, каждая капля крови отца оценена в семь человек, и согласно этому все мужское население, за исключением трех братьев, поселенных в Лахомуле, преданы смерти. Наконец, в довершение обид, в церкви Ушкула совершено было Исламбеком нечистое жертвоприношение[291]. О всех этих ужасах нет и помину в той редакции, в какой сказание о Путе ходит доселе в среде ушкульцев. Умирающий Пута на обращенный ему сыном вопрос, отомстить ли ушкульцам или устроить ему примерные поминки, отвечает выбором поминок, а ушкульцы навсегда сохраняют за собой полную свободу от платежа дани. Последняя редакция, по-видимому, ближе к истине, так как о какой-либо зависимости этой общины вольной Сванетии от князей Дадешкелиани со времен Путы нет и помину.

Закрепощение народа было достигнуто семьей Дадешкелиани на протяжении лишь четырех обществ, составляющих так называемую княжескую Сванетию. Как и повсюду, где крепостничество не вырождалось в рабство, принадлежность к несвободному состоянию не лишала никого права владеть землей в собственность. Последняя связана была, как и повсюду, со свободой распоряжения, единственным ограничением которой являлось право князя выкупать отчуждаемые крестьянским двором земли – подобно средневековому retrait feodal[292]. Земельный надел переходил по наследству от одного поколения к другому, но когда во дворе никого не оставалось в живых, князь наследовал его предпочтительно перед однофамильцами; точь-в-точь как на западе феодальный синьор вступал во владение землей своих main mortables[293]. Подобно средневековым крестьянам, сванеты на протяжении всех княжеских владений обязаны были нести барщину, или «галдам». В обыкновенное время года каждый двор поставлял не более одного рабочего ежедневно – мужчину или женщину, смотря по характеру работы. Но в страдную пору требования помещика возрастали. Подобно тому, как на англо-саксонские «lоvebones» выходило все рабочее население, так точно во время пахоты и посева, а также при уборке хлеба и сена сванетский помещик вправе был требовать от каждого двора столько рабочих, сколько ему было нужно и сколько двор мог поставить, смотря по числу живущих в нем. Сельские работы производимы были крестьянами с собственной упряжкой, причем за правило считалось, что каждый двор поставляет по меньшей мере одну пару быков. Сверх этих повинностей крестьяне несли еще известные платежи: каждые три года двор отдавал князу корову. Зимой, сверх того, он обязан был доставить пропитание, по крайней мере, для одной штуки рогатого скота; если княжеская скотина падала, взамен