Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

«Клянитесь рассмотреть дело по справедливости, не увлекаясь родством, не искажая смысла фактов, точь-в-точь как если бы оно было вашим собственным. В случае же нарушения вами этой клятвы пусть род ваш будет несчастен до светопреставления и идет затем в ад». Судьи отвечают ему: «Мы принимаем клятву решить дело так, как если бы оно было нашим». За этим следует приглашение судьями сторон принести в свою очередь присягу в исполнение ими приговора. Эта присяга является единственной санкцией, других средств принуждения сванетские обычаи не знают. Судьи говорят сторонам: «Мы заставляем вас принять присягу в том, что наше решение будет исполнено вами; если вы не подчинитесь ему и не выполните его в точности, пусть падет на вас ответственность за нарушение присяги как за себя, так и за нас». В ответ на это стороны говорят: «Пусть падет на нас проклятие за нарушение присяги, буде мы в точности не исполним вашего решения». Приговор медиаторов считается окончательным. Об обжаловании или пересмотре его кем-либо не может быть и речи. Во всем этом обычаи сванетов ничем не отличаются от обычаев других горских племен Кавказа, осетин, например, или чеченцев. Осетинский «тархони-лагта», чеченский «келохой» – такие же выбранные сторонами судьи, как и сванетский морвар. Число их также зависит от характера дела; решение, ими постановляемое, столь же факультативно для сторон, которых связывает одна приносимая ими присяга. Оригинальной стороной посреднического суда сванетов не является также его всесословность, так как она характеризует собой медиаторское разбирательство одинаково у кабардинцев и горских татар, у которых, как и у сванетов, третейское решение может быть постановлено не только в спорах простолюдина с простолюдином, но и в тех, в которых одной из сторон является князь или дворянин. Характерна разве только та черта, что чем выше общественное положение лица у сванетов, тем меньше число назначаемых им посредников: на двух медиаторов, выбираемых простолюдином, семья азнаура, или дворянина, назначала одного. Таковы, по крайней мере, были порядки, которых держались в вольной Сванетии, и в частности – в Местийском обществе, и в которых, как я полагаю, следует видеть результат того приниженного положения, в какое поставили азнауров часто повторявшиеся против них восстания черного люда. С установлением русского владычества посреднический суд далеко не является упраздненным. Правда, дела сванетов переданы общим судебным учреждениям, и для Сванетии некоторое время существовал особый даже мировой суд в Бечо, дела которого ныне перешли к судье Лечхумского уезда; но все это не доказывает того, чтобы сами сванеты не предпочитали ведаться между собой полюбовно третейским судом. Бывший судья Сванетии Пфаф постоянно жаловался на то, что народ избегает его разбирательства. В настоящее время, когда сванетам приходится по случаю процесса идти в Цагери и делать перевал через Латпарский проход, доступный в течение всего двух месяцев в году, желание их ведаться русскими судами сделалось еще слабее. Одним из недавних их ходатайств перед начальником края было избавить их от частого призыва в суд, и всеобщую радость вызвало обещание, что впредь сванетские дела будут рассматриваться не иначе, как в июне или июле, когда переход через горы сравнительно легок. Указанное неудобство далеко, впрочем, не главное. Важнейшее возражение против распространения на сванетов, как и на всех вообще горцев Кавказа, общих судебных учреждений состоит в совершенной неспособности коронных судей держаться при разбирательстве дел тех способов установления судебной достоверности, которые одни имеют обязательную силу в глазах сванета. Современный процесс, если не говорить об уликах, знает только два вида доказательства: свидетельские показания и письменные документы. Ни до одного из них горцы не доросли. Судебные испытания, присяга и соприсяжничество родственников – вот чем руководствуются или еще недавно руководствовались всецело их туземные судьи. Для них не было тайной, какой вид присяги пользуется особенным уважением в той или другой семье, какие сакраментальные действия она считает наиболее связывающими ее совесть. Всего этого, конечно, не могут знать ни мировой суд, ни тем более суды окружные. Жалуясь на наглость, с которой горцы дают на суде ложные свидетельства, русские судьи далеки, по-видимому, от мысли, что класс лиц, из которого берутся свидетели, по самому характеру своему не заслуживает доверия, что некоторые народности Кавказа, например осетины, считают свидетельство на суде чем-то позорным и приравнивают его к шпионству, что правдивым показанием, клонящимся ко вреду обвиняемого, свидетель может восстановить против себя и своих всю его родню. Из сказанного прямо следует, что на Кавказе всего труднее добиться истины от постороннего свидетеля, а необходимо искать ее у близких к обвиняемому лиц, связывая их совесть теми страшными в их глазах присягами, с ложным принесением которых связывается представление о гибели целого рода не только живущих поколений, но также умерших и грядущих. Но, предполагая даже, что русский судья знает все это, еще возникает вопрос: в состоянии ли он серьезно войти в роль человека, руководимого в своих действиях правовыми представлениями чуждого ему народа? Не машина же он в самом деле? Возможно ли ему поэтому вполне отказаться от своей индивидуальности, от привитых ему культурой привычек мышления и нравственных убеждений? Вопрос также в том, насколько помирится наше собственное юридическое сознание с ежечасным нарушением нашими же судами того, что мы считаем правом. В самом деле, как отнесемся мы к решению русского судьи, приговаривающего кого-либо к доплате калыма за купленную им жену или отымающего у единственной дочери наследство ее отца, с тем чтобы передать его в руки четвероюродных братьев? С полным отрицанием, не правда ли; а между тем оба решения могут стоять в полном соответствии с местными обычаями. На всех этих основаниях я далеко не отношусь с таким отрицанием к прежним горским судам, с какой относится к ним большинство юристов на Кавказе. Несомненно, что власть председательствовавшего в них уездного начальника была чрезмерной и что на деле он легко мог сделаться единственным судьей; но мысль иметь выбранных от народностей посредников и предоставлять им решение дел по адату должна быть признана плодотворной и заслуживает того, чтобы быть принятой в расчет при неизбежном в будущем пересмотре и исправлении наших судебных уставов применительно к нуждам Кавказа.

От судоустройства сванетов я перейду к их процессу.

Вопрос этот сводится к вопросу о тех судебных доказательствах, каких придерживались сванетские морвары. Эти доказательства были те самые, какие мы встречаем во всяком слабо развитом еще праве. Говоря это, я хочу сказать прежде всего то, что письменные документы совершенно не были известны, а свидетельские показания играли сравнительно второстепенную роль; главным же средством установления судебной достоверности были