Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

в этом отношении медиаторами, то двор убитого считал себя вправе продолжать кровомщение. Нередко, впрочем, однофамильцы и из других дворов приходили на помощь тем, кто обязан был уплатить цор. Еще чаще оказавшаяся несостоятельной семья отдавала себя в холопы той, которая имела право на платеж. В числе тех «моджолобов», или домашних слуг, которые в 1869 году были отпущены на волю русским правительством без всякого вознаграждения их собственникам, некоторые были потомками таких добровольно закабаливших себя семей.

Размер цора служит маштабом, по которому вычисляется величина платежей, производимых в случаях увечий, ранений, а также в случаях нарушения женщиной ее супружеской верности. Самым тяжким видом увечий считалась кастрация, за которую в одних обществах взимали полный размер цора, а в других не менее половины его. За отрезание уха, носа и выкол глаза взыскивалась треть цора и приблизительно то же или несколько менее за отсечение руки или ноги. Что касается ранений, то тяжким признавалось то, которое причинено было выстрелом из ружья, легким – удар кинжалом или шашкой. В случае черепных или лицевых ран обычным размером вознаграждения была половина цора. Издержки лечения и содержания во время болезни падали на двор виновного.

Взыскания за побои были сравнительно незначительны: один, много два цхвадыша, то есть шесть или двенадцать рублей.

Из преступлений, направленных против нравственности, наказуемым считались прелюбодеяние, изнасилование и насильственное сожительство с женщиной. Что касается первого, то муж вправе был прогнать неверную супругу, получая обратно уплаченный им калым, или «начулаш»; сверх того, он имел право на половину платы за кровь за нанесенное ему бесчестье. Сванеты не делают различия между изнасилованием и растлением. И то, и другое одинаково ведут за собой платеж скотом ценностью в пятьдесят ацышей, или триста рублей серебром, то есть от одной трети до половины платы за кровь. Кровосмешение принадлежит к числу самых редких явлений в быте сванетов; о противоестественных пороках у них нет и помину, так что на все мои расспросы на этот счет они отвечали повсюду решительным отрицанием.

Из других видов насильственных действий, направленных к чьему-либо вреду, сванеты различают насильственное вторжение в чужое жилище, караемое ими штрафом в 12 ацышей (72 рубля), и лишение свободы, за что полагается платеж величиной от 10 до 20 ацышей, то есть в 60–120 рублей.

Переходя к преступлениям против собственности, мы должны повторить уже сказанное. Обыкновенное воровство не имело у сванетов иного последствия, кроме возвращения украденного или стоимости его. В одной лишь княжеской Сванетии правители видели в нем основание к взиманию штрафов в свою пользу. Только в том случае, если воровство связано с насильственным вторжением в чужой дом, оно сопровождается платежом 12 ацышей. Тех различий между простым воровством, разбоем и грабежом, какие проводятся нашим законодательством, сванеты не знают. Воровство на большой дороге считается ими менее тяжким, чем воровство, сделанное из жилища. Особенно тяжкой признается кража спускающейся к очагу цепи, того железного четырехножника, на котором печется хлеб. Кроме воровства, сванеты, подобно осетинам, преследуют в ней еще оскорбление чести семьи. Размер взыскания доходит в этом случае до двадцати ацышей (120 рублей).

Заканчивая этим очерк уголовных обычаев сванетов, я считаю нужным заметить, что непризнание их русскими судами, постановляющими наказание по XV тому, причина тому, что представление о них все более и более изглаживается из народной памяти, так что распрашиваемые мной лица нередко затруднялись в своих ответах и сколько-нибудь точные данные можно было получить от одних стариков. Русское уголовное правосудие, по-видимому, не вполне удовлетворяет сванетов. И это неудивительно. На той стадии развития, какую достигло их юридическое сознание, немудрено, если ссылка в каторжные работы (хотя бы и без срока) считается недостаточным возмездием тому, кто по обычаю должен или подвергнуться смерти, или выкупить свою жизнь у родственников убитого. Последние все еще считают для себя позорным оставление убийства без отмщения, и нет ничего удивительного, если администрация, в интересах общего мира и спокойствия, обращается нередко, не ожидая приговора, к назначению посредников, которые и определяют размер того частного вознаграждения, какое потерпевшая сторона должна получить от двора убийцы. Этим путем, заслуживающим, как я полагаю, полного одобрения, междоусобия потухают нередко в самом их зародыше, и делается немыслимым повторение того хорошо известного на Кавказе случая, когда сын убитого последовал за убийцей в каторгу затем, чтобы исполнить долг кровомщения и заколоть его кинжалом.

Обращаюсь теперь к рассмотрению гражданского права сванетов, и прежде всего той части его, которая имеет отношение к браку и порождаемому им семейному союзу.

Брачное право сванетов составляет, несомненно, ту сторону их быта, которая лучше других известна из описаний путешественников. Не все сказанное ими на этот счет заслуживает, впрочем, одинакового доверия. Так, например, известие Стоянова о том, что «сванеты-христиане имели по две и по три жены и что старшей из них считалась та, которая больше нравилась мужу», не находит себе подтверждения в тех показаниях, какие сделаны были мне стариками, и я не иначе могу объяснить себе происхождение вышеприведенного места, как полным смешением понятий законной жены и конкубины (лелят). Юридическое положение жены и любовницы, однако, совершенно различно. Конкубина, подобно осетинской номулус, не считается хозяйкой в доме и ежечасно может быть прогнана из него со смертью сожительствующего с ней лица; ни сама она, ни ее дети ничего не наследуют. Положение конкубины, таким образом, может быть названо вполне бесправным, justae nuptiae[302] так же необходим в Сванетии для того, чтобы женщина была законной женой, как и в Древнем Риме. Будет ли невеста похищена женихом у родителей или приобретена у них покупкой, она становится женой не ранее, как после венчания и свадьбы.

Браки заключаются обыкновенно еще в младенческом возрасте. Им, как общее правило, предшествует обручение. Оно представляет собой род гражданской сделки, в силу которой одна семья принимает обязательство женить сына на новорожденной или имеющей родиться дочери другой семьи. Обязательство это скрепляется уплатой задатка; название ему «накданури». Состоит он обыкновенно из одного или двух баранов ценой не свыше десяти рублей; в том случае, однако, если вопрос идет о заключении вторичного брака, родители невесты берут задаток в два или три раза больший. Невыполнение заключенного условия считается оскорблением для целого рода и дает право на месть. Мести, впрочем, обыкновенно избегали благодаря посредничеству медиаторов, определявших размер вознаграждения, какой должна была уплатить не исполнившая обещания семья. До 1885 года венчанию предшествовала уплата женихом и его семьей всего или части платежа за невесту. Сванеты называют его «начулаш». В 1885 году, при ближайшем участии пристава