Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

в Бечо, состоялся общественный приговор, отменяющий этот платеж. Это, разумеется, нимало не препятствует производству его и ныне при обоюдном желании сторон. В отличие от народов Северного Кавказа, в том числе и кабардинцев, которые обыкновенно складываются между собой с целью помочь жениху в платеже калыма, сванеты требуют, чтобы начулаш всецело был внесен самим женихом или его родителями. Низкий сравнительно размер его (двести рублей – для простонародья, триста – для азнауров) делает возможным обойтись при его уплате и без содействия родни или односельцев. Начулаш редко когда вносится деньгами, всего чаще скотом. Величина его часто зависит от того, принадлежит ли невеста к одному селению с женихом или нет; в первом случае он обыкновенно наполовину меньше. Чтобы избежать уплаты начулаша, сванеты, в отличие от других горцев, редко прибегают к симулированному похищению невесты, по всей вероятности, потому, что увод девушек согласно обычаю налагает на виновного обязанность вознаградить родителей ее за бесчестье уплатой половины цора, или платы за кровь. Платеж этот не устраняет для жениха необходимости внести полностью и весь начулаш. Таким образом, похитителю невеста обходится в несколько раз дороже, чем лицу, получившему ее из рук родителей. К умычке, или так называемой «лицхупа», сванет обращается поэтому лишь тогда, когда не имеет возможности заключить брак иным путем ввиду решительного сопротивления родителей невесты. Девушка обыкновенно заранее знает об уводе и дает на него свое согласие. Случаев, когда бы у похитителя отобрана была уведенная им девушка, сванеты не помнят. Похищенная, как общее правило, становится женой похитителя. Если в наше время увод невест составляет в Сванетии далеко не обычное явление, то не так было десятки лет назад. Правда, в княжеской Сванетии семье Дадешкелиани и до русского владычества удалось сократить значительно число уводов, благодаря установленному ими порядку штрафования виновных[303]. Зато в вольной, при неограниченном господстве самосуда, обычай «умыкать» невест не из одних лишь соседних аулов, но также из Лечхума, Рачи и Осетии, был весьма распространен.

Ближайшей причиной тому была долго державшаяся в Сванетии практика убивать новорожденных девочек, оставляя в живых одних только мальчиков. Сами сванеты довольно ясно сознают ту тесную связь, в которой оба обычая – похищение невест и женское детоубийство – стоят между собой. В Кальском обществе, говорит полковник Бартоломей, посетивший его в лето 1854 года, жители показывали мне девочек, хвастаясь, что оставили их живыми по совету пристава Микеладзе. Не будет надобности, присовокупляли они, нашим сыновьям покупать или красть себе жен за горами[304]. Общераспространенность женского детоубийства у разноплеменнейших народов земного шара дает повод искать объяснение ему в какой-нибудь общей причине. Английские этнографы с Макленаном во главе обыкновенно признают этой причиной неспособность девушек служить ближайшей цели древнейших сообществ – внешней обороне. Но, если даже признать верность этого соображения, все же не следует упускать из виду и противоположных мотивов, побуждающих каждое сообщество дорожить присутствием в его среде возможно большего числа девушек. Мы не должны забывать, что женщина, особенно на низших ступенях развития, является рабочей силой в гораздо большей степени, чем мужчина, всецело поглощенный заботами о военной защите; что по этой причине она – важнейший вид ценностей, что продажа ее в чужой двор доставляет вскормившей ее семье доход, не только окупающий, но и в несколько раз превосходящий сделанные на нее затраты; что она – живая связь между семьями; что иметь много детей – лучшее средство породниться со многими дворами и приобрести в них поддержку и защиту против общих врагов. Далеко не кажется нам поэтому наперед решенным вопрос о том, какие мотивы, благоприятные или не благоприятные оставлению в живых новорожденных девочек, окажутся преобладающими в данном обществе, и прибегнет ли оно соответственно тому к практике женского детоубийства или, наоборот, воздержится от нее. Этим обстоятельством я и объясняю себе причину, по которой убийство родителями младенцев женского пола далеко не является столь всеобщим, каким признавал его, например, Макленан; почему далее оно нередко встречается бок о бок с убийством мальчиков и не как нечто, прочно установленное обычаем, а как результат временного недостатка средств к жизни. Такой именно характер носит оно в среде горских племен Кавказа, и в частности у южных осетин, или туальтцев, у которых, по показаниям их духовников, в голодные годы и теперь можно встретить случаи, когда родители оставляют без пищи своих новорожденных, одинаково мальчиков и девочек, чаще, однако, последних. Сказанным я хотел доказать только то, что ссылок на так называемые общие причины недостаточно для того, чтобы объяснить существование еще недавно в Сванетии обычая убивать девочек при самом их рождении, так как наряду с этими общими причинами имеются и другие, действующие как раз в обратном направлении. Вот почему при расспросе стариков я считал нужным остановиться с некоторой подробностью на детоубийстве и не раз пытался добиться от них самих объяснения ближайших причин этого явления. Мотивы, приводимые ими, далеко не согласны с теми, на какие обыкновенно ссылаются этнографы. В княжеской Сванетии, и в частности – в Бечойском обществе, право князей продавать крестьянских дочерей в рабство признаваемо было стариками ближайшей причиной, по которой родители предпочитали в старые годы убивать своих новорожденных. К чему же было вскармливать и воспитывать их, говорили они мне, когда князь вправе был ежечасно отнять их у родных, когда ожидавшая девушку судьба было состояние бесправной рабыни – нередко у неверных по ту сторону гор, у татар или кабардинцев? Вот объяснение, над которым не задумывался пока ни один этнограф и которое, как мне кажется, приложимо к быту не одних сванетов. Продажа взрослых девушек их владельцами – вероятный источник средневекового droit de mariage[305], или принудительной отдачи в супружество феодальным синьором, – явление настолько распространенное в эпоху рабства и крепостничества, что совершенно упускать его из виду при объяснении таких обычаев, как женское детоубийство, было бы большой ошибкой.

Тогда как в княжеской Сванетии лица, дававшие мне показания, обыкновенно сваливали на князей ответственность за господство вредного уже в их глазах обычая, в вольной они в оправдание себя приводили бедность страны, ее неспособность доставить пропитание возрастающему населению и невозможность получать средства к жизни извне, благодаря отрезанности от прочего мира в течение целых 10 месяцев в году, одним словом, необходимость ограничить искусственными средствами естественный рост населения. Трудно не согласиться с этим мотивом, так как поверхностного даже знакомства с физическими и климатическими условиями края достаточно для убеждения, что недостаток средств к пропитанию – ближайшая причина, по которой сванеты считают нужным принимать