Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

времени, предшествовавший русскому господству. Усыновление чужеродца, говорили многие старики, потому было немыслимым в прежнее время, что родственники никогда бы не допустили передачи ему наследства. При прочности кровных связей родство соблюдается в отдаленнейших степенях, так что нельзя встретить человека, у которого бы не было родственников, а следовательно, и наследников, присутствие которых исключает возможность передачи имущества в чьи-либо чужие руки. Обычное право сванетов убеждает нас, таким образом, в том, что институт усыновления развивается на почве разлагающегося родового быта, по мере ограничения кровного начала нарождающимся трудовым, при котором лицо, более других содействовавшее накоплению семейного имущества, а таким может быть и принятый в семью чужеродец, приобретает тем самым преимущественное право наследования в ее имуществе.

В полном соответствии с родовым принципом стоит также у сванетов совершенное устранение женщин от наследования, одинаково известное и римскому, и немецкому праву, и отсутствие права завещательного распоряжения – живая иллюстрация к словам Тацита о «nullum testamentum»[283] у древних германцев. Последнее является только одним из тех многочисленных ограничений, какие налагают на правовую дееспособность отдельного лица жизнь сообща с родственниками и накопление ценностей общим трудом. Лицо, стоящее во главе двора, нередко вмещающего в себе до сорока человек, не может ни продать семейного достояния, ни обменять отдельные участки принадлежащей обществу земли, не испросивши согласия всех членов. Сделка, совершенная им, вопреки общему желанию, сама по себе недействительна. Но этого мало. Влияние родства сказывается и в том случае, когда оно не связано с жизнью сообща. Не только однодворцы, но и все вообще однофамильцы, хотя бы они жили и в разных дворах, более того – в разных селениях, пользуются правом предпочтительной покупки и родового выкупа, делая тем самым весьма шатким всякого рода имущественные сделки. Ни в чем, однако, не сказывается в такой степени сила кровного начала, как в тех брачных запрещениях, какими так богато обычное право сванетов. Запрещения эти идут гораздо далее канонических. В брак не могут вступать не только родственники до четвертой степени включительно, но даже те, родство которых исчисляется двенадцатью степенями. В некоторых обществах вольной Сванетии брак считается невозможным между всеми вообще однофамильцами, так что в тех селениях, население которых еще недавно было составлено из одних родственных друг другу семей, господствовала полнейшая экзогамия.

Говоря о том, что родовые порядки лежат в основе народного права сванетов, я разумею не те более архаические группы, которые Морган обозначает термином «материнские роды», но расчленение общества по агнатическому принципу, подобное тому, какое известно было Древним Риму и Греции, германцам времен Цезаря, славянам и кельтам с момента их исторической жизни. Правда, некоторые черты современного быта сванетов указывают на порядки несравненно более архаические; кто знаком с учением по-преимуществу английских и американских этнологов, тому небезызвестно, какое первенствующее значение играют в их теории матернитета непрочность брачных уз и легкое поведение женщин. И то, и другое достаточно засвидетельствовано у сванетов. Похищение как девушек, так и (в особенности) замужних женщин у них явление обыденное. Семейные раздоры и родовая месть весьма часто не имеют иного источника. Но достаточно ли всего этого для утверждения, что индивидуализация семейных отношений у сванетов явление недавнее, что не недалек еще период широкого господства в их среде беспорядочного полового сожительства, при котором отец мог быть и неизвестным и единственной прочной связью новорожденного была связь его с матерью-родильницей. Я полагаю, что нет, и вот почему. Прежде чем останавливаться на общих причинах известного явления, необходимо удостовериться еще в том, что последнее не находит себе достаточного объяснения в тех чисто местных условиях, среди которых оно возникло. Так и в данном случае, прежде чем относить слабую прочность брачных уз у сванетов к переживаниям коммунального брака, необходимо доказать, что последняя не коренится всецело в той бытовой обстановке, среди которой проходит их жизнь. А этого, как я полагаю, именно и нельзя отрицать. Из статистических данных, сообщенных мне местной администрацией, оказывается, что число мужчин в Сванетии значительно больше числа женщин и стоит к нему как шесть к пяти, иначе говоря – женщин на 17 процентов меньше, чем мужчин. Это обстоятельство уже само по себе как нельзя лучше объясняет причину частого похищения женщин. Их не хватает для всех; удивительно ли, что при таких условиях они являются постоянным яблоком раздора, особенно если вспомнить, что в Сванетии, как и всюду на Востоке, женщина не только домохозяйка, но и сельская работница, с серпом в руках помогающая мужу в уборке его поля. К этой общей причине прибавляется еще особенная, корень которой лежит опять-таки ни в чем ином, как в бытовых условиях изучаемого народа. При господстве родовых отношений интерес каждой фамилии, несомненно, лежит в том, чтобы обезопасить себя на случай возможных столкновений с чужеродцами путем заключения тесных связей с другими, столь же могущественными и численными родами. Такие связи могут быть установлены двояким образом: или через посредство так называемого молочного родства, или с помощью брачных договоров. И то, и другое у сванетов в полном ходу – черта, общая им с другими горскими племенами: татарами – на севере, осетинами – на востоке. Но что составляет поистине особенность сванетов, это то, что брачные договоры, о которых идет речь, заключаются ими в то время, когда будущие жених и невеста находятся еще оба в колыбели. Магометанство, распространенное на севере от Главного хребта, – по-видимому, причина тому, что такие ранние браки одинаково неизвестны как балкарцам и кабардинцам, так и осетинам-мусульманам; с переходом в христианские аулы плоскостной Осетии мы снова встречаемся с тем же явлением, и терпимость, с которой христианство, по-видимому, всегда относилось к нему, находит себе еще и другое, более широкое освещение в повсеместном его распространении в Средние века[284]. Счастливых браков, очевидно, нельзя ожидать oт союзов, заключаемых в младенческом возрасте, при полном, разумеется, безучастии самих брачующихся. Частый увод чужих жен и неверность сванетских женщин, на что так много слышится жалоб из уст русских администраторов, – неизбежные последствия таких оскорбляющих нравственное чувство браков. Итак, не восходя до эпох коммунального брака и вытекающего из него материнства, является возможность дать надлежащее объяснение указанным нами явлениям; из этого следует, что на них одних еще немыслимо строить теории когнатического рода у сванетов.

Раннее распространение в стране христианства, начиная с III века, легко объясняет причину, по которой в обычном праве народа мы не находим и тех немногих следов когнатического рода, какие представляет собой, например, юридический строй его ближайших соседей – горских татар. Известно, какое первенствующее значение