Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

духа солидарности, который придавал такую силу и значение славянскому «миру»; в черкесской общине осталось много старой родовой розни, не благоприятствующей общему культурному развитию горской общины[280]. Разбитые нередко между несколькими административными единицами семьи одного и того же рода продолжают действовать совместно, нередко во вред тем общинам, членами которых они состоят.

На южном склоне Кавказского хребта, в среде картвельских горцев, община доселе еще сохранила свой по-преимуществу родовой характер. Родовой она является и как экономическая единица – в том смысле, что земельные угодья считаются принадлежностью всех поселков, входящих в состав одной и той же родовой общины, и в религиозном – ввиду существования в ней особого родового культа, предметом которого являются тот или другой святой и сооруженная в его честь молельня (хати). Родичи, как клиенты или, по собственному их выражению, как рабы своего хати, носят наименования «мангазури». Общность культа ведет за собой и некоторые экономические последствия.

В пользу почитаемого родом хати выделяется особый земельный надел, заведывание которым сосредоточивается в руках церковнослужителей – «дастуров». Весь доход от него идет на покрытие издержек родового культа, то есть, в частности, на изготовление употребляемых на ежегодном празднестве в честь патрона котлов для пива, или бузы. Родовая община служит вместе с тем и низшим административным подразделением – в том смысле, что имеет свой особый родовой сход, которому вверено заведование всеми ее интересами и членами которого могут быть только родственники.

В последнее время русское начальство обнаружило стремление соединить в одно целое несколько родовых общин и образовать из них села, или волости. Но родовые начала так крепки и живучи, говорит Елиазаров, что в подобных искусственно созданных общинах отдельные роды еще долго сохраняют свою независимость, фигурируя как обособленные экономические, религиозные и общественные единицы[281].

Желание положить конец враждебной нам власти племенных и родовых старейшин вызвало, как мы сейчас показали, попытку искусственного привития горцам чуждых их быту порядков великорусского мира. Стремление положить предел разбою и воровству сделалось, в свою очередь, источником еще более искусственной меры – установления в их среде начала круговой ответственности не только отдельных административных общин, но и целых племенных групп. Нечего и говорить, что обычное право горцев не заключает в себе никаких постановлений насчет ответственности подобного рода союзов. Когда в начале 1870-х годов комиссия о сельском хозяйстве при министерстве государственных имуществ поставила кавказской администрации вопрос о том, известна ли горцам система круговой поруки, последовал ответ, что ничего подобного не существует в местном населении[282]. И действительно, народному праву Кавказа, как всецело построенному на началах родового быта, неизвестны другие виды ответственности, кроме тех, основу которым кладет принадлежность к одному и тому же кровному союзу: нераздельной семье, или родовой общине. О такой ответственности открыто говорят и древнейшие сборники народных обычаев, в том числе тот, редактором которого является кайтагский уцмий Рустем в начале XVII века, и повседневная практика, указывающая нам на возможность личной и имущественной ответственности за преступления лиц, не имеющих с их совершителями другой связи, кроме той, основу которой кладет принадлежность к одному роду. Но чтобы целая народность, как, например, ингуши, была признана солидарно ответственной за совершенное в ее пределах воровство, об этом до последнего времени, разумеется, не было и помину. Меры вроде только что указанной, очевидно, стоят в прямом противоречии и с условиями родового быта, и с принципом современного права, которое не допускает возможности уголовной ответственности за других. Чтобы найти подобие им, надо вернуться к раннему периоду Средних веков, к X и XI столетиям, когда иноземные завоеватели Англии – например, сперва датчане, а потом норманы, – живя среди враждебного им населения, не находили другой защиты против преступлений, кроме круговой ответственности десятен и сотен. В какой мере это подражание мероприятиям Вильгельма-Завоевателя отвечает нашей просветительной миссии на Кавказе – я решить не берусь.

Гораздо успешнее должна быть признана политика русского правительства в борьбе с некоторыми обычаями семейного и уголовного права, вред которых за последнее время стали сознавать сами горцы. По инициативе местной администрации горцы Осетии составили в 1859 году приговор, отменяющий дальнейшую ответственность за неосторожное или случайное убийство, а также за причинение смерти вору, найденному с поличным, или насилователю в акте необходимой обороны. Тем же приговором отменялась дальнейшая ответственность хозяина за непредвиденные случаи убийства кого-либо принадлежащей ему вещью, будет ли ею вол, лошадь или заряженное ружье. Наряду с отменой некоторых вредных уголовных обычаев осетины считают нужным принять меры против некоторых невыгодных особенностей их процессуального и брачного права. Усилившаяся за последнее время в их среде христианская проповедь, благодаря, по всей вероятности, факту замещения должностей священников вышедшими из семинарии осетинами, изменила во многом их воззрения на «левиратные браки», или браки, заключаемые братом покойного с его вдовой, на отдачу дочерей в дозволяемый обычаем конкубинат и на самый факт приобретения невест покупкой их у родителей.

Не решаясь на отмену сразу установившегося веками обычая – платить за невесту «ирад», или калым, осетины в своем «общественном приговоре» говорят о желательности затрачивать третью часть ирада на снаряжение приданого выдаваемой замуж девушке. Благоразумная экономия внушает им, разумеется, при непосредственном вмешательстве тех же русских властей, мысль ограничить число лиц, приглашаемых на свадьбу, и избегать на будущее время чрезмерных издержек на поминки. Запрещение браков между малолетними, последствием которых являлся пагубный для общественной нравственности обычай снохачества, и противоречащее понятию о святости присяги обыкновение приносить ее над телом убитых кошек и собак, равно как и отмена общераспространенного среди горцев похоронного ритуала, требующего самоистязания жены над гробом мужа и обрезания ею косы, завершают собой длинный список тех вредных народных обычаев, в отмене которых русскому начальству принадлежит честь почина.

Ведя открытую борьбу с остатками старинной дикости и родового самосуда, преследуя убийство новорожденных девочек в Сванетии и неограниченность родового кровомщения в Дагестане, русское правительство в гораздо большей мере осуществляет возложенные на него историей культурные задачи, нежели преклоняясь безусловно перед оскорбляющими наше нравственное чувство порядками, не имеющими за собой ничего, кроме их стародавности. Безусловные ревнители обычного права, очевидно, не согласятся с таким положением. Видя в обычае исключительное выражение «народной правды», они, по-видимому, далеки от мысли, что сам обычай может быть не более как отражением древнего закона, навязанного силой и потерявшего со временем всякий смысл и значение; а между тем эта истина вполне подтверждается кавказским материалом и, как я полагаю, поставлена вне всякого сомнения настоящим исследованием. Практический вывод, какой мне представляется возможным сделать на основании его, состоит