Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

Когда на место Святополка-Мирского кутаисским генерал-губернатором был назначен Левашов, крестьянский вопрос решен был в том смысле, что права дворян вольной Сванетии совершенно не были признаны правительством, а из семьи Дадешкелиани одни получили простой, а другие – двойной размер вознаграждения. В донесении своем великому князю Михаилу Николаевичу от 3 августа 1869 года граф Левашов пишет: крестьянский вопрос окончен мной в обеих Сванетиях. В имении князей Татархановых он решен по добровольному соглашению их с крестьянами; князья отдают крестьянам в наследственную собственность их усадьбы и четыре кцевы пахатной и сенокосной земли, по выбору самих крестьян. В вознаграждение за такую уступку они ожидают выкупа в 50 рублей за душу. В вольной Сванетии, продолжает граф, после подробного разбора мной прав некоторых лиц, называющих себя азнаурами и заявляющих помещичьи права на крестьян, я удостоверился, что в тех незначительных приношениях, которые некоторые крестьяне действительно делают этим азнаурам, обыкновенно хлебом на 20 или 30 копеек в год, а также в установившемся обычае угощать этих азнауров в случае посещения, нельзя признать крепостной зависимости, так как между крестьянами и помещиками никогда не существовало тех обязательных отношений, которые вызываются барщиной или другими видами личных служб. Ввиду этого я объявил обеим сторонам, что не допускаю в вольной Сванетии никаких крепостных отношений, как противоречащих издревле присвоенному этой стране названию. Хотя подобное заявление и вызвало, говорит далее граф, понятное неудовольствие в азнаурах, но в конце концов они должны были подчиниться, ввиду тех показаний, какие на этот счет были тут же, в их присутствии, отобраны у крестьян. Так как у некоторых азнауров все же оказались дворовые слуги, или так называемые «шинакмы», то граф Левашов позволил им привести подобных лиц к приставу для составления им особого списка и обещал ходатайствовать о вознаграждении их за понесенный ими убыток. Ходатайство это в конце концов не было уважено.

Так как владения бечойских Дадешкелиани за несколько лет до эмансипации были конфискованы русским правительством ввиду перехода главы их в мусульманство, то в этом обществе само правительство принуждено было вступить в сделку с крестьянами. Оно наделило их тем же числом кцевов, какое было предоставлено крестьянам в соседних владениях князя Тенгита в Эцерах. Ввиду ходатайства графа Левашова эцерские Дадешкелиани, как принимавшие ближайшее участие в эмансипации, получили двойной размер выкупа. Так как в то же время, в силу особого соглашения, они за топливо и пользование пастбищем стали получать с каждого крестьянского дома по пяти рублей ежегодно, то их имущественное положение нисколько не пострадало от отпущения крестьян на волю. Оставшаяся в их владении земля почти всецело сдается ими с половины крестьянам ближайших «сопелей», или хуторов. В личном заведывании осталась лишь небольшая часть ее, едва достаточная для покрытия ежегодных расходов на содержание самих князей и их свиты[278].

Что касается азнаурских семей вольной Сванетии, то последствиями эмансипации было совершенное их разорение; представителей их в настоящее время довольно трудно отличить от простонародья. Подобно ему, они живут трудом своих рук и нередко уходят на заработки в Балкарию и Осетию.

Как земельная, так и сословная реформа, очевидно, должны были существенно повлиять на характер горского адата, но его дальнейшие судьбы решены были не этими реформами, а тем положением, какое кавказская администрация заняла в вопросе об отношении народного обычая к писаному праву вообще и к шариату в частности.

Отношение русского правительства к горскому адату с самого начала нашего владычества приняло характер решительного признания и явного покровительства. Причина, побуждавшая русское начальство к такой политике, лежит в том соображении, что оппозиция нашему владычеству всегда выходила из сфер, благоприятных шариату.

Самые опасные наши противники на западе – кабардинцы и самые упорные защитники национальной независимости на востоке – горцы Дагестана и чеченцы, временно объединенные Шамилем, придерживались, как мы сказали выше, преимущественно, если не исключительно, начал шариата. Удивительно ли, если мы вывели для себя из этого факта то поучение, что борьба с шариатом и покровительство адату лежат в нашем интересе; но, поступая таким образом, мы совершенно упустили из виду, что точное применение правил народного адата является препятствием к поддержанию внутреннего порядка и спокойствия в едва замиренном нами крае. Неограниченность кровомщения и связанное с ним представление о его обязательности, о выполнении им долга живущих поколений по отношению к усопшим, воззрение на преступление, как на действие, причиняющее материальный вред, отмщаемый одним родом над членами другого, независимо от того, произведен ли он преднамеренно, неосторожно или случайно; широкий произвол, предоставляемый в случаях имущественных преступлений и гражданской несостоятельности как личному, так и родовому самоуправству – все это, очевидно, такие начала, торжество которых неминуемо должно вести к внутренним несогласиям и усобицам и парализовать в корне деятельность правительства, направленную к сохранению земского мира. Неограниченная терпимость по отношению только что упомянутых начал, буквальное применение их в горских судах выбранными от народа диван-бегами, но под председательством русского чиновника (окружного начальника или его помощника), представляют еще то неудобство, что подкашивают в корне нашу просветительную миссию на Кавказе и заставляют поставленные нами же власти высказываться в пользу применения начал, не допускаемых нашим юридическим сознанием, нашим понятием о справедливости.

Единственное, вероятно, в целом мире зрелище представляет дагестанский председатель народного суда, присуждающий мужа заплатить за кровь убитого им жениного любовника на том лишь основании, что природная жалость помешала ему казнить на месте главную виновницу преступления, а между тем такое решение совершенно согласно с дагестанским адатом, освобождающим мужа от платежа выкупа в случае убийства обоих участников прелюбодеяния.

С другой стороны, попытка подчинить мировым и общим судебным установлениям дела туземцев, распространяя на них, таким образом, действие русского права, попытка, сделанная уже в Грузии, Мингрелии, а также за последнее время и на протяжении почти всего северо-западного Кавказа, является еще менее удобной. Наши судьи справедливо жалуются на недобросовестность свидетельских показаний и, следовательно, на практическую непригодность того вида судебных доказательств, который, при полном отсутствии грамотности и недопущении нашими судами народных форм присяги и соприсяги, является почти единственным способом установления судебной достоверности. Нельзя, конечно, винить наших судей в том, что они не стараются связать совесть лиц, дающих свои показания на суде, клятвами, производимыми над трупами убитых кошек и собак, над цепью домашнего очага, над имеющим значение семейного амулета посохом; но нельзя также обвинять в природной склонности к неправде и лжи тех, которые, смотря на свидетельство с точки зрения народного адата, отказываются показывать на суде против своих единоплеменников, так