Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс

и становились в арьергарде. После такой атаки, длившейся около получаса, нападавшие решили, что будет лучше, если они удалятся. Они потеряли убитыми и ранеными несколько человек и лошадей. В сем бою один из их командиров, отличавшийся особенным мужеством и энергией, бросался на нас несколько раз и ранил двух солдат. Генерал Румянцев, наблюдая за ним, увидел, что в руке у меня ружье, и пожелал, чтобы я попробовал свалить этого командира, что я и сделал при очередном его нападении. Я попал ему в бедро, он упал с лошади, и их (его и лошадь) сразу же схватили. Генерал с удовольствием подарил мне ту лошадь и сбрую, а также саблю, лук и стрелы. Уздечка и сбруя были украшены гвоздиками из позолоченного серебра, ножны сабли также были филигранной работы. Лошадь я продал за шестьдесят дукатов, а саблю, лук и стрелы привез с собою в Британию, где они хранятся у меня до сих пор. Таким способом генерал Румянцев несколько компенсировал лошадь и сбрую, оставленные мне маршалом Вейде и отобранные у меня, о чем я рассказывал ранее. По завершении стычки мы продолжили двигаться в сторону резиденции Уденича, и по всему пути дорога была устлана трупами тех, кого в ходе преследования убили наши драгуны. Среди прочих лежал юноша лет восемнадцати-двадцати. Его голова была отсечена совсем недавно. Красота лица его и всего облика даже в смерти была столь поразительна, что, проходя мимо трупа, каждый из нас останавливался посмотреть, говоря, что никогда не видел никого, кто мог бы сравниться с этим юношей. Но, поскольку восхищение такой красотой замедляло наше движение, генерал приказал убрать тело с дороги. Прошагав маршем около пятнадцати верст, мы повстречали возвращавшихся драгун и казаков с богатым грузом трофеев и, после того как генерал Ветерани сообщил Румянцеву, что дело полностью закончено, все вместе отправились в обратный путь и, подойдя к той возвышенности, где противник появился впервые, обнаружили, что двадцать один пленный был повешен в качестве возмездия за жестокое убийство наших трех казаков. Один из пленных с отрезанными носом и ушами был отправлен к султану Уденичу с письмом, в котором султана бранили за дикую жестокость по отношению к нашим невинным посланцам. Священник же за его нечеловеческое варварство был четвертован.

Пока эти наши воины отсутствовали, исполняя приказ, генерал-адмирал Апраксин, командовавший всей армией, допрашивал пленных и спросил, почему они подвергли столь жестокой смерти наших невинных посланцев. Те ответили, что ничего более о том не знают, но что сделано это было по приказанию султана и по наущению священника. После этого был допрошен священник, который очень смело отвечал, что сделал бы то же самое с каждым из наших людей, попадись они ему, чтобы отомстить за то, что мы учинили с татарами из Андреоф, чей правитель был предан нами столь постыдной смерти и чьими друзьями и союзниками они себя числят. Кроме того, они – свободный народ и не желают подчиняться никакому владыке на свете. Затем адмирал спросил его, как они решились напасть на такую многочисленную и обученную армию, намного превосходящую любые силы, которые им удалось бы собрать, включая поддержку соседей. На что священник ответил, что они вовсе не боятся наших пехотинцев, которые не смогли бы преследовать их в горах, а что до казаков, то в предыдущих боях они часто казаков побеждали, однако более всего их смущали наши «синие мундиры» (то есть драгуны), державшиеся верхом очень близко друг к другу. Потом он сказал адмиралу, что нет нужды более задавать ему вопросы, ибо он твердо намерен не отвечать, и что он не просит и не надеется на милость таких собак-христиан, как мы, после чего священника увели. Когда к палатке адмирала привели на допрос другого пленника, он не пожелал отвечать ни на один заданный ему вопрос, за что было приказано его раздеть и бить кнутом. Но, получив первый удар, он выхватил шпагу, висевшую на боку у офицера, и кинулся с нею на адмирала, которого наверняка убил бы, если бы двое часовых, стоявших у палатки, не проткнули его своими штыками. Однако, даже упав, он вырвал мушкет у одного из часовых, начавшего бороться с ним за свое оружие, и в результате сей отчаянный пленник откусил большой кусок мяса на руке часового, после чего его быстро прикончили. Как раз в это время появился его величество, и адмирал сказал ему, что наверняка пришел на эту землю, чтобы быть сожранным бешеными собаками, ибо он никогда в жизни не был так напуган. Император ответил с улыбкой, что если бы народ сей страны овладел искусством войны, то ни одна нация не смогла бы с ними справиться.

Имея намерение держать этот народ в страхе, император повелел построить форт на реке Инчхе под руководством инженера барона Ренна[585], лейтенанта гвардии, а для работы и охраны ему были приданы все калмыцкие татары, а также несколько казаков.

Армия вновь выступила в поход 21-го. Пройдя двадцать верст среди виноградников и фруктовых садов, мы ночью достигли реки Дурбак. Здесь нас встретил гонец с торжественным кортежем из хорошо укрепленного города Баку, чтобы поздравить его величество с благополучным прибытием в здешние края. Он вручал народ и город его покровительству, настоятельно прося избавить их от узурпатора Мир Махмуда, от которого за последние два года удалось найти средства защиты, и умоляя императора поторопиться, чтобы жители города почувствовали облегчение.

22-го мы прошли еще пятнадцать верст через сады и виноградники и оказались у небольшой речки, где росло много травы, которой нам так не хватало на всем пути от Тарку до этого места. На следующий день, 23-го, мы продолжили свой путь среди прекрасных виноградников и через пятнадцать верст прибыли в Дербент. На полдороге его величество был встречен наибом[586] и знатными жителями, вручившими ему ключи от города и тут же предложившими пустить наши войска в цитадель и разместить там гарнизон для охраны Дербента, который уже долгое время сам защищался от нападений узурпатора Махмуда. Это щедрое предложение было встречено с большою благодарностью. В тот же день под тройной залп всей дербентской артиллерии мы прошли маршем через город и разбили лагерь на его южной стороне. Так мы впервые ступили на землю Персии. Теперь из лагеря нам хорошо была видна гора Арарат, вершина которой возвышалась над всеми горами Кавказа. Император назначил губернатора и трехтысячный гарнизон в крепость, тотчас же с великой радостью переданную им местными жителями, ибо наконец они освободились от изнурительной и