Шальная Крада - Евгения Райнеш

но именно сейчас поняла и приняла всю его боль. Непонятную, нездешнюю, но от этого не менее пронзительную. Она вспомнила, как кречет истязал себя перед недремлющим оком, чтобы вымолить непонятное для нее прощение.

И тогда Крада в порыве чувств приподнялась на носках и поцеловала Волега в измазанную щеку. Как батюшку или Чета, когда они делали для нее что-то хорошее. Но Волег почему-то опешил, махнул рукой, снова покраснел и отвернулся.

Крада, которая сделала это просто от чистого сердца, вдруг тоже смутилась. Еще секунду назад жест казался естественным — она же так рада была, что Волег вернулся, и приятно, как он о ней, несмотря ни на что, в Городище заботился… А теперь из-за его смущения разрослось в своем значении до самого неба. Что такого в поцелуе? Это жест доверия. Признательности. Благодарности.

Ничего в нем нет такого, чтобы вдруг смутиться, покраснеть, замолчать. И странное напряжение повисло в воздухе, из-за него сейчас казалось немыслимым просто болтать, как минуту назад, о всяких милых пустяках. Оно стало очень важным, это напряжение, густым и немного влажным. Беспокойство мягко толкнулось под кожей, по всему телу волнами расходилось странное волнение. Сердце сжалось, но не от ужаса, а как-то незнакомо-сладко, и, несмотря на осеннюю стужу, томное тепло потекло по венам, приятно дрожало под кожей.

Крада понимала: с ней происходит что-то неправильное. Но блаженство успокаивало: что именно так — правильно, именно так — нужно, и по-другому никак быть не может. И в этом странном мороке, погрузившем в себя весь мир, блестели свежей росной травой зеленые глаза. Те, что совсем недавно казались бледно-болотными, сейчас распустились изумрудными цветами. Как она раньше не замечала? В них было столько всего, что Крада чуть не задохнулась. Тоска, счастье, боль, нежность, радость, сожаление и надежда.

Разрывая оболочку морока, в котором оказались Крада с Волегом, пронзительно прокричала какая-то птица.

Волег вздрогнул, моргнул. Изумрудное сияние потускло, вернулось в болотную зелень.

— Мы сейчас недалеко от тех мест, где я родился, — наконец сказал он.

Наваждение пропало. Крик птицы, а затем слова, произнесенные вслух, развеяли незнакомое и сладкое напряжение. Обычная явь со своими неотложными делами вступила в права.

Они потушили костер, Волег достал из котомки Крады любимый меч, сделал несколько выпадов, примеряя его привычность к руке. Потянулся, разминая кости и мощи.

— Ты прости меня, Крада, — сказал вдруг виновато.

— Да о чем это ты? — удивилась она. — Разве ж ты по своей воле оборачиваешься? Я ж не твое око, принимаю всех такими, какими их боги создали.

Он покачал головой:

— Какая ты прекрасная простота. Я не о том…

— А о чем же? — Крада и в самом деле не понимала, чего это Волег так виноватится.

— Я совершил кое-что нехорошее. И раньше догадывался, что ошибся. А потом… Знаешь, птичий разум не вмещает в себя много сложных понятий одновременно, как людской. В голове остается только самое важное. Это даже полезно, понять, что в твоей жизни лишнее. Когда я летал кречетом, то понял…

Он прервался, махнул рукой:

— Я исправлю то, что намеревался натворить. Чего бы мне это ни стоило. Пусть и ценой жизни. Еще не поздно.

Волег задумался на секунду, потом решительно кивнул:

— Да, не поздно. А сейчас пошли. Сделаем твое важное дело. И мое — тоже.

Местность в очередной раз сменила ландшафт и — увы — не в лучшую сторону. И без того непривычно мрачный лес стал совсем каким-то мертвым: со всех сторон надвигались гниение и распад. Все в нем уже не просто болело, а и в самом деле умирало: насквозь трухлявые стволы, проточенные тысячами червей, скрипящие мертвые ветки, заплесневелые лишайники, скользкая слизь, связывающая поверхность земли в чавкающее месиво. Птицы не пели, зайцы не шелестели прошлогодней травой. Только гадюки вились возле своих гнезд, да огромные пауки раскачивались на белых ошметках сетей, натянутых между гнилых деревьев.

Крада только теперь поняла, что батюшка приговаривал «Чем ближе к границе, тем страшнее покойники» не для красного словца, а в самом прямом смысле. Это ощущение невозможно было отбросить, только из-за постоянно преследующего звука: потрескивание перед распадом, а затем — лопающаяся гниль. Если у смерти есть голос, то он должен звучать именно так.

Под ногами все время что-то хрустело, булькало и жмякалось. Не то, чтобы идти было трудно, скорее, противно. Они и шли молча, замечая с непонятной тревогой, что чем дальше, тем сильнее менялось все вокруг. Будто здесь, так далеко от Нетечи, явь вдруг отступала, с каждым новым шагом они все глубже погружались в мир неизведанный, недоступный живому человеку, куда он доброй воле и не пойдет.

Стволы деревьев, устоявших под натиском бурелома, бурели, а листва ядовито рыжела. Воздух между деревьями медно дрожал, и пахло трухлявой, высохшей мертвечиной.

— Мертвый, — нарушила молчание Крада.

— Что?

— Лес, говорю, мертвый. Чем ближе к границе, тем страшнее покойники.

— Это почему? — опять переспросил Волег.

Под ногой с сухим треском переломилась ветка, они оба вздрогнули.

— Потому что вы нелюдь извели, — в сердцах ответила девушка. — Когда одно уходит, на его место всегда что-то приходит. Нет в яви пустоты.

— Так хорошее же приходит, — упрямо сказал парень.

— Или равнозначное, или хуже. Хорошее в нашей яви нужно добывать и держать изо всех сил. Плохое само с радостью пристает. Так уж устроено, и не нами. Только главное для богов не хорошее и не плохое. А равновесие — на нем все держится, иначе бы миры друг на дружку свалились.

— Ну, и что тогда? — он явно заинтересовался.

— А всему бы конец пришел.

— И в самом деле, — вдруг согласился кречет. — Я давно не появлялся в этих местах, а теперь понимаю — лес раньше другим был.

Крада удивилась:

— Ты решил со мной не спорить?

Он улыбнулся. Светло и хорошо. Крада раньше никогда не видела, чтобы Волег так улыбался. Честно говоря, она вообще не помнила за все время знакомства такого момента, в котором парень не хмурился бы.

— Мне понравилось, как ты сказала: принимать всех такими, как они есть. Утешает и обнадеживает. Только этому, наверное, сложно научиться?

— Да уж, — важно сказала Крада. — Ведуны всю жизнь учатся. И капены — тоже. Все, кто имеет дело с богами, эту истину начинают понимать.

— А ты своих богов видела? — неужели