Шальная Крада - Евгения Райнеш

Серебристо-белый кречет широко открыл клюв, словно пытаясь что-то сказать Краде, и она увидела в верхней его части острый зубец, который запросто мог бы одним ударом переломить кость. Сердце колотилось уже где-то в горле, и казалось, что под тяжестью этого красавца Крада все сильнее уходила в землю.

В тот момент, когда она подумала, что больше не вынесет это ноши и упадет, как огромная голубая луна скрылась за невесть откуда взявшейся тучей. Настал мрак, и в этой темноте так же внезапно, как появился, кречет сорвался с плеча. Вскрикнул хрипло и почему-то жалобно, спланировал низко над землей и пропал во мраке окружающих деревьев.

Крада опустилась на землю. Догадка терзала ее длинными кровоточащими ссадинами на плече. Она не помнила, как прошло время и сколько его прошло. Ошарашенная девушка даже не повернула головы на шорох шагов.

— Твоя одежда у меня в мешке, я захватила.

— Я… — Волег тяжело сглотнул.

— Не садись больше на плечо. Это очень больно.

За спиной раздалось шебуршание.

— Как ты догадалась? — наконец-то подал голос парень.

— Сначала решила, ты тайком сбежал. Не знаю, почему, но, видимо, так было нужно. А потом все вспоминала, что одежда хранила позу твоего тела. Как будто выскользнул из нее. Как змея из кожи. Но это невозможно.

— А потом? — наверняка Волег уже оделся, но спрашивал из-за спины, тихо и глухо.

Не хотел показаться на глаза. Чувствовал себя виноватым.

— Дикий кречет никогда бы не спустился к человеку. А ручной не сел бы на плечо.

— Но…

— Брось, — Крада резко повернулась, и Волег, застигнутый врасплох, отскочил, словно она ударила его взглядом. — Батюшка увлекался охотой. Я совсем маленькая была, но помню, как у нас жил кречет. Он всегда сидел на руке, у батюшки была длинная наперстная рукавица… Специальная. Охотничьих птиц так приучают.

— А что с ним стало? С вашим кречетом? — почему-то спросил Волег.

Его обычно бледные щеки горели огнем.

— Умер. От старости, — сказала Крада. — Батюшка с тех пор больше не охотился.

Она поднялась. Несмотря на ночные переживания, есть все-таки хотелось. Честно сказать, с новой, невиданной силой. Крада полезла в мешок за продуктами.

— Ты злишься? — Волег не отводил от нее внимательного взгляда.

— На тебя? С чего бы? Ты правильно заметил, что к моему дому почти каждую ночь ходил покойник. Я разговаривала с подругой-блазенью. Разве меня можно удивить такой чепухой? Просто… Ты мог бы и предупредить.

Крада красноречиво потерла плечо. Почувствовала на пальцах мокрое. Кровь из ссадин просочилась на рубаху. Очень не вовремя, где она постирает ее в лесу? А если не застирать, кровь через несколько часов станет дурно пахнуть.

— Я тебя ранил? Прости.

Крада отстранила его:

— Несколько царапин, ерунда.

— Вовсе не ерунда…

Крада опять отмахнулась, кречет отошел с уязвленным видом, сел прямо на ворох сухих листьев:

— Вообще-то это из-за тебя… То, что снова началось.

Она округлила глаза:

— Я-то тут при чем?

— Из-за мертвой воды, — поправился Волег, наверное, понял свою несправедливость. — Зеница, которая была во мне зашита, она сдерживала поганую силу. А теперь…

Он вздохнул.

— Око в твоей груди… — Крада давно хотела спросить, но боялась разбередить его рану. — Что это? И… зачем?

Волег поморщился, отгоняя уже привычную боль.

— Я же сказал — зеница. Поганый дух держит, не дает черной силе прорваться. Ты разве не знаешь? В человеке две силы заложено: божественная и звериная. Если звериную силу не подавлять терзанием плоти, она всего человека заполонит. И станет он творить противные оку дела. Врать, воровать, убивать.

Крада задумалась:

— А что плохого в зверях? И боги сами, разве от звериного свободны? Их сила от зверя питается. У каждого от своего.

Волег вскинулся:

— Он один. Прозрачен и светел. И око его в яви следит, дабы человек зверя в себе усердно истреблял. А тебе любая погань мила и полезна.

Крада не стала спорить. Каждый своему богу требу приносит. Кому какой ближе. У Волега просто свой, один из многих. Если он других богов отрицает, не значит, что их нет.

— Тебе же больно было, когда оно в тебе ворочалось, — сказала Крада. — Я видела…

— Не так страшно, как кажется. Это как опустить ноги в таз с горячей водой. Сначала мочи нет, а потом — ничего, привыкаешь.

— Сравнил! В тазу просто вода остывает, а вовсе не ноги привыкают, — фыркнула Крада.

— Вот и здесь — кровь остывает… Да что уж там… Слушай, я забыл…

Волег подскочил, бросился в сторону, через пару минут вернулся с тушкой окровавленного зайца.

— Я тут… Давай разведем костер, его можно приготовить.

— Добытчик, — хмыкнула Крада. — И правда, чего уж там…

Она махнула рукой.

Через час они с отменным аппетитом вгрызались во вкусное, мягкое мясо жареного зайца. Еда головокружительно пахла легким дымком и почему-то полевыми травами.

— И куда ты направилась? — опять недовольно спросил Волег.

— Ведьму искать, — с трудом ответила Крада с набитым ртом. — А ты?

— Знаешь ли… Только не удивляйся, но я тоже.

— У меня там важное дело, — Крада обгрызла тонкую косточку, — а ты же собирался в Городище, когда заплутал-то, да к Заставе нашей вышел? Так и не решил?

— Я уже нашел то, что искал, — сказал кречет, помрачнев еще больше. — Но теперь не знаю, что с этой находкой делать.

— И давно с тобой такие превращения происходит? — решилась спросить Крада.

Все равно об этом придется поговорить. Раз уж опять Мокошь их нити переплела.

— Вообще-то, началось лет в десять, — нехотя признался Волег. — И лет до четырнадцати. Пока я…

Он прервался, секунду подумал и продолжил:

— Пока я святыню к сердцу не приладил. С тех пор — больше ни разу. До…

— Ты в окно виталища бился?

— Предупредить хотел. Видел, как тот черный, длинный за тобой следит. Ну, и… Потом еще.

— Да не все ли равно, когда ты — кречет?

— Не все равно, — Волег, кажется, смутился.

И поднялся с таким независимым и гордым видом, что Краде стало его вдруг очень жалко. Она до сих пор не знала, кто он есть на самом деле, и откуда,