Мистика совершенного спасения - Евгений Александрович Жуков

применять к себе эти определения, когда Писание прямо обращает их ко всем верующим, означает не смирение, но неверие, не осторожность, но противление голосу Духа Святого, свидетельствующего нашему духу, что мы – дети Божии (Рим. 8:16).

В итоге наша осторожность в признании собственного избрания ничего не добавит и не отнимет от того факта, избраны мы или нет – предвечный совет Божий не колеблется от наших религиозных сомнений, как не колеблется солнце от того, закрывает ли человек глаза или открывает их навстречу его свету. Наше поведение, наши добродетели, наши подвиги благочестия никак не влияют на то решение, которое было принято до создания мира, до возникновения времени, до первого вздоха Адама в Едемском саду. А вот быть неуверенным в своём спасении, колебаться между надеждой и страхом, метаться между упованием и отчаянием – это всё равно что выходить на соревнования, на спортивный помост, с дрожащими коленями и бьющимся в панике сердцем, заранее готовясь к поражению, уже видя в воображении свой провал. Представьте пианиста на международном конкурсе: один садится за рояль с трепетом неуверенности, пальцы его скованы страхом ошибки, каждая нота рождается в муках сомнения – и музыка умирает, не успев родиться, задушенная судорожным напряжением исполнителя. Другой же подходит к инструменту с дерзновением мастера, знающего, что он владеет клавишами, что ноты подчиняются его воле, что произведение уже звучит в его душе совершенно, и остаётся лишь воплотить его в физическом пространстве концертного зала – и вот музыка льётся свободно, мощно, победоносно, захватывая зал и жюри своей властной красотой. Побеждают уверенные – это закон не только музыкальных конкурсов, но и духовной жизни, ибо сомнение есть антоним веры, сомнение от сатаны, а вера от Бога, и невозможно служить Господу с тем дрожащим малодушием, которое выдаётся за смирение, но на деле является оскорблением Того, Кто совершил спасение и запечатлел его Своей кровью. Что приносит больше плода – христианин, действующий из свободы и дерзновения, знающий, что он прощён, принят, усыновлён, облечён в праведность Христову, или христианин, снедаемый страхом и неуверенностью, постоянно оглядывающийся через плечо, не настиг ли его гнев Божий, не отнято ли у него спасение за последний совершённый грех? Какой христианин нужен падшему миру – тот, кто сам еле держится на плаву и не может протянуть руку утопающему, опасаясь, что они оба пойдут ко дну, или тот, кто стоит на твёрдой скале завершённого искупления и может с властью призывать: "Придите ко Христу, все труждающиеся и обременённые, и Он успокоит вас"? История Церкви свидетельствует с неумолимой ясностью: величайшие подвижники веры, самые пламенные проповедники, самые бесстрашные мученики были не те, кто трепетал в неуверенности относительно своего спасения, но те, кто знал, в Кого уверовал, и был извещён, что Он силён сохранить залог его до того дня (2 Тим. 1:12), – и эта уверенность не парализовала их святость, но воспламеняла её, не расслабляла их усердие, но удесятеряла его, ибо они служили не из страха отвержения, но из благодарности за уже дарованное усыновление, не для того, чтобы заслужить любовь Отца, но потому что уже были возлюблены Им прежде создания мира.

Шаг 7. Размышление о воле Божией

В медитации, когда дух успокоен и душа умиротворена, когда практики разделения, принятия и молитвы подготовили почву сознания для восприятия высших истин, открывается возможность созерцать величайшую из реальностей – абсолютный суверенитет Божий, простирающийся над всем сущим без единого исключения. Не как холодную догматическую формулу, не как теоретическое утверждение для богословских споров, но как живую, пульсирующую, всепроникающую реальность, в которой пребывает каждое мгновение существования. Весь мир – не случайное столкновение слепых сил, не хаотичное переплетение автономных воль, не театр, где множество актёров импровизируют без режиссёра, но точное, безошибочное, всеобъемлющее исполнение единой воли – воли Того, Кто был, есть и грядёт, Альфы и Омеги, Начала и Конца.

Традиционное религиозное сознание, даже христианское, часто представляет мир как поле битвы между волей Божией и волей человеческой, между замыслами Творца и противлением творения, между светом и тьмой, как если бы существовали два равноправных принципа, вечно состязающихся за господство. Это манихейство, облачённое в христианские одежды, дуализм, прикрытый благочестивой риторикой. Но Писание не знает такого разделения. Оно провозглашает единство воли, абсолютность замысла, всеобъемлющность промысла Того, Кто "совершает всё по изволению воли Своей". Не некоторое, не многое, но всё – без единого исключения, без малейшей лакуны, без тени случайности.

В тишине медитации душа созерцает эту истину не через логические цепочки, но через непосредственное приятие откровения. Всё, что существует в данный момент – каждый атом материи, каждое биение сердца, каждое дуновение ветра, каждая мысль, проносящаяся через сознание, каждое желание, возникающее в глубинах воли, – всё это есть проявление декретивной воли Божией. Само слово "декретивный" восходит к латинскому decretum – "решение", "постановление", "указ", от глагола decernere – "определять", "решать", "выносить судебное постановление", составленного из приставки de- (усиливающей действие) и корня cernere – "различать", "судить", "решать". В римском праве decretum обозначало императорский эдикт, имеющий силу закона, не нуждающийся в ратификации сената, не требующий одобрения народного собрания, исходящий из полноты власти единоличного правителя и обязательный для исполнения всеми подданными империи без исключения. Когда богословие заимствует этот термин для описания Божественной воли, оно стремится передать именно эту абсолютность, эту самодостаточность, эту независимость от всех внешних факторов – Бог издаёт декрет о бытии всего сущего не после совещания с творением, не в результате согласования интересов с человеческой свободой, не как компромисс между Своими желаниями и нашими предпочтениями, но из полноты Своей суверенной власти, из абсолютности Своего господства, из той непостижимой глубины самодержавия, где не существует ни апелляции, ни возражения, ни тени сопротивления.

Не в том смысле, что Бог одобряет всё происходящее – ибо Он ненавидит грех и отвращается от зла, – не в том, что Он находит удовольствие во всех событиях – ибо Писание ясно свидетельствует, что некоторые дела человеческие мерзость перед Ним, – но в том неумолимом, непостижимом, головокружительном смысле, что ничто не может произойти вне Его суверенного определения, что ни один воробей не упадёт на землю без воли Отца вашего Небесного (Мф. 10:29), что даже жребий, брошенный в полу, всё решение его – от Господа (Притч. 16:33), что царь Вавилонский Навуходоносор, считающий себя владыкой мира, есть лишь жезл гнева в руке Всевышнего (Ис. 10:5), что даже предательство Иуды и распятие Христа произошли "по определённому совету и предведению Божию"