Личины сексуальности - Палья Камилла

У человечества нет никакого особого положения во вселенной. Де Сад спрашивает: «Что такое человек? Чем отличается он от других растений, от других животных природы? Ничем, разумеется». Вот он — классически дионисийский вид погруженного в органическую природу человека. Иудео-христианство возвышает человека над природой, но, подобно Дарвину, де Сад приписывает его к царству животных, подчиняя природной силе. Человек принадлежит также царству растений: человек не имеет души, он — «абсолютно материальное растение». И царству минералов: Жюльетта говорит, что «мудрость человека ни в чем не превосходит мудрость вассалов Природы; он ей даже не дитя; он — ее накипь, ее осадок»10. Мать-природа Руссо — христианская Мадонна, нежно баюкающая маленького сына. Мать-природа де Сада — язычница-людоедка, из чьей драконьей пасти стекают сперма и слюна.

Поскольку человек во вселенной де Сада никакими привилегиями не пользуется, человеческие действия «от природы ни плохие, ни хорошие». С точки зрения природы сексуальные отношения в браке ничем не отличаются от изнасилования. Для того чтобы доказать, что добросердечие человека — утопическая теория, противоречащая действительности, де Сад создает каталог зверств, совершенных каждой культурой на протяжении ее истории, зачастую — во имя религии. Предвосхищающий Фрэзера антропологический синкретизм свидетельствует о релятивизме сексуальных и уголовных кодексов. Как ни странно, отмена де Садом гражданского и божественного права не ведет к анархии. Либертены создают собственные жесткие структуры, основывающиеся на естественной иерархии сильного и слабого, господина и раба. Будь то Общество друзей преступления из «Жюльетты» или многочисленная Школа либертина-жа из «120 дней Содома», либертены де Сада образуют автономные общественные организации. Они издают проспекты и уставы, оформляют формальную архитектурную среду обитания и собирают свои жертвы в эротические классы и подмножества. Подобно колониям муравьев, они составляют системы. Все эти аспекты де Сада исходят из аполлонического Просвещения. Будучи дионисийским поклонником секса, де Сад отменяет великую цепь бытия, погружает человека в природный континуум, но он не в силах оторваться от интеллектуальной иерархии своего времени. Идентификация либертенов предшествует их совместному группированию ради разврата. Личность в творчестве де Сада — твердая и непроницаемая, иными словами, аполлоническая. Нет ни тайн, ни двусмысленностей, поскольку нет никакого скрытого содержания бессознательного: все самые извращенные фантазии выводятся на холодный свет сознания. В творчестве де Сада аполлоническая личность погружается в дионисийские нечистоты, но восстает оттуда чистой и нетронутой.

Либертены де Сада зачастую двоеполые. Мягкотелые мужчины жаждут пассивной содомии. Дольмансе относится к третьему полу: содомит, со своими «женскими маниями», создан природой для того, чтобы «мешать человеческому размножению, препятствовать росту народонаселения». Сестры бесцеремонной шекспировской Клеопатры, героини де Сада принадлежат к числу самых сильных женщин в истории литературы. Мадам де Клервиль из «Жюльетты» и мадам де Сент-Анж из «Философии в будуаре» обладают сверхъестественной выдержкой и аристократической наружностью. Клервиль (аполлоническая «ясно выраженная воля») соединяет «Минерву» с «Венерой». Ее пронизывающий взгляд «порой становился таким жутким, что его трудно было вынести». Сама Жюльетта на протяжении всех своих пространных приключений (1193 страницы) сохраняет чарующую свежесть, жизнестойкость и мужскую волю. Агрессивным женщинам де Сада присуща та же сила угроз и натиска, которой обладала Клеопатра, но они делают то, о чем она лишь мечтала. Клервиль замечает: «Моя главная слабость — пытать мужчин». Жюльетта восхищается играющей Клервиль: «когда я увидела, как она впивается зубами в бесчувственное тело и рвет его на части, когда увидела, как она трется клитором об окровавленные раны». Другой подвиг: «Жестокая блудница вскрыла грудную клетку своей жертвы, вырвала горячее трепещущее сердце и сунула его в свое влагалище... Из глотки Клервиль вырвался дикий, торжествующий крик:

— Попробуй и ты, Жюльетта, попробуй! Я никогда не испытывала ничего подобного»’1.

Со времен «Вакханок» не было такого прямого описания демонического опыта. Де Сад воссоздает муки и радости ми-стериальных религий древности. Его либертенки — высшие жрицы дикой природы, работающие на нее днем и ночью.

Жюльетта называет себя «мужеподобной как по вкусам, так и по мыслям»12. Для своего первого преступления, для сексуальной атаки на странницу и ее убийства, она облачается в мужское платье — знак своей быстрорастущей мужской воли. Она превращает трансвестизм Розалинды в бал-маскарад палача. Нуарсей вовлекает Жюльетту в трансвестивные двойные браки, превосходящие всё, что мог вообразить Нерон. Одетый женщиной Нуарсей выходит замуж за мужчину; затем, облачившись в мужское платье, он женится на одетом девочкой катамите. Одновременно Жюльетта одевается в мужское платье и женится на лесбиянке; затем, одевшись женщиной, она выходит замуж за одетую мужчиной лесбиянку. Сексуальный лабиринт.

Маскулинность женщин де Сада может выражаться в анатомическом строении тела. Мадам де Шамвиль из «120 дней Содома» и прекрасная монахиня мадам де Вольмар из «Жюль-етты» наделены трехдюймовым12 клитором. У мадам Дюран — непроходимость влагалища и клитор «в палец длиной», при помощи которого она содомирует женщин и мальчиков. В лице этих безжалостных насильниц де Сад создает новую причудливую сексуальную личину: активного содомита-женщину. Де Саду и Бодлеру лесбийская любовь импонировала своей аурой противоестественного: женская энергия воспроизводства растрачивается на самое себя. Де Сад считает, что лесбиянки превосходят прочих женщин, они «умны, талантливы, обаятельны». Описанные им лесбийские совокупления постоянно происходят по всей Европе. Героини-лесбиянки отвечают «нескончаемому промыслу» Природы. Отважной Жюльетте ее приторно добродетельная сестра Жюстина противопоставлена сильнее, чем Клеопатре — стыдливая Октавия. Любое несчастье и насилие самым комичным образом обрушивается на терпеливую, смиренную Жюстину. Добродетель претерпевает злоключения; порок благоденствует. Я полагаю, что Жюстина — Руссо, а Жюльетта — де Сад. Добродетель «инертна и пассивна», но природа — «волнующее без устали движение»13. В творчестве де Сада, как в творчестве Спенсера, чистая женственность — вакуум, в который неистово врывается природная энергия. В конце концов природа сражает Жюстину насмерть ударом молнии. Де Сад, как и Блейк, считает энергию проявлением мужского. Поэтому великие героини де Сада маскулинизированы своей преступной жизненной энергией.

Либертены де Сада сохраняют аполлонический интеллект во вздымающемся дионисийском потоке природы. Хотя Сад и считает, что человек ничем не отличается от растений, его персонажи опровергают его своими длинными репликами, отличающими их от растений. Фактически они никогда не перестают говорить. Ученые изыскания производятся прямо посреди оргий, как в «Философии в будуаре» с ее быстрым переходом от теории к практике и обратно. Бурные речи Клеопатры вызваны связью Диониса с языком — и отсюда же логофилия распутников де Сада. Но у де Сада нет дионисийской самозабвенности. Легкий бред может прорваться в момент оргазма (мадам де Сент-Анж: «Ай! ай! ай!»), но обычно миг