Личины сексуальности - Палья Камилла

пудингом: «Он привязывает девицу, лежащую на животе, к столу и ест у нее на ягодицах обжигающий омлет, с силой накалывая на очень острую вилку кусочки»21. Раскаленные иголки, котел, царапающие зубья: усиливающаяся специфичность детали ведет за собой глаз до тех пор, пока мы не начинаем взирать на гротескную сцену с научной сосредоточенностью. Остроумие эпицена сближает де Сада с Льюисом Кэрроллом и Оскаром Уайльдом. Списки «120 дней Содома» — словно реестр оскорбительных эпиграмм Уайльда.

Директор театра «120 дней Содома» — мужчина, но во всем творчестве де Сада мужчины подвергаются насилию ничуть не меньше женщин. Де Сад и Блейк даруют женщинам мужскую сексуальную свободу. Хотя де Сад и чтит великих либертенок, он питает отвращение к рожающим женщинам. Беременных женщин пытают, вынуждают сделать аборт или растирают между железных колес. Мадам де Сент-Анж говорит Эжени: «Должна тебе признаться: деторождение приводит меня в такой ужас, что я перестала бы быть твоей подругой, если бы ты забеременела». Мадам Дельбена предупреждает Жюльетту: «Не поддавайтесь соблазну размножения». Устав Общества друзей преступления гласит: «Размножение... несовместимо с либертина-жем». Три главных героя «Философии в будуаре» ненавидят своих матерей. Новелла заканчивается ритуальным нападением на мадам де Мистиваль, явившуюся спасти свою дочь Эжени от совратителей. Вместо этого Мистиваль насилуют, избивают кнутом, заражают вагинально и анально при помощи слуги-сифилитика. Затем вагина и прямая кишка зашиваются «толстой красной навощенной нитью»22. Пытки иглой и ниткой встречаются и в других произведениях де Сада, но нигде более они не достигают такой выразительности. Только здесь нить красна, словно намек на артерию и пуповину. Сцена предвещает архетипическую грезу Гюисманса о матери-природе, в которой женские гениталии превращаются в сифилитический цветок.

Де Сад ищет женский аналог кастрации. Как лишить женщину половых признаков, не расчленяя, а значит, не убивая ее? В «120 днях Содома» герцог де Бланжи, пытаясь произвести такую операцию, приводит в беспорядок внутренности женщины, протыкая вагинальные, кишечные и желудочные стенки. Но в «Философии в будуаре» де Сад хочет превратить плодоносящую женственность в андрогина, посылая ее в мир в состоянии унизительного бесплодия. Подобные же символические действия использовались Джеком Потрошителем, вырезавшим и вывешивавшим на всеобщее обозрение матки своих жертв. Подозреваю, что де Сад плохо разбирался в анатомическом устройстве половых органов женщин; в противном случае он, вне всякого сомнения, разбросал бы описания таких импровизированных гистерэктомий по всем своим произведениям. Увечья, наносимые женским гениталиям, о которых сообщается по всему миру по сей день, производны от античного ужаса перед женской производительностью. Юнг говорит: «Время от времени случается так, что аборигены в буше убивают женщину и извлекают ее матку, чтобы использовать этот орган в магических ритуалах»23. Причина подобных деяний — не общественные предрассудки, но правомерный страх перед союзом женщины с хтонической природой.

Де Сад часто высмеивает женское тело. Два женоподобных гомосексуалиста-миньона раздевают Жюстину и громогласно смеются над ее гениталиями: «На свете нет ничего гнуснее подобного отверстия». Мужчина в «Жюльетте» называет женские гениталии «зловонной бездонной ямой». Женскую грудь вожделеют лесбиянки де Сада, но многих мужчин она оставляет равнодушными. В «120 днях Содома» страдающий приапизмом господин упрекает мадам Дюкло: «„Ко всем чертям эти сиськи! — закричал он. — Ну! Кто просил у вас сисек? Именно это выводит меня из себя, когда я имею дело с этими созданиями: у всех бессовестная страсть показывать сиськи“»24. Часто груди появляются в повествовании только затем, чтобы их отрывали или резали на части, а в одном случае — отрубили и поджарили на сковороде. Но прежде чем осуждать де Сада, подумаем о картине Тьеполо «Мученичество Святой Агаты» (1750). Святая в экстазе испускает последний вздох, устремив взор горе, тогда как ее окровавленные отрезанные груди подносит нам на серебряном блюде беззаботный паж. Что это должно у нас вызвать: тошноту или зверский аппетит? Два тысячелетия пыток святых мучеников, не говоря уже о Христе, заполняли воображение Запада садомазохистскими грезами. Юкио Мисима впервые испытал оргазм подростком, рассматривая копию «Святого Себастьяна» Гвидо Рени. Секс и насилие в христианской иконографии — прорыв языческой мистериальной религии, развившейся в христианство.

Де Сад полагает, что женское тело не столь прекрасно, как мужское. Сравните обнаженного мужчину с женщиной: «Вам придется признать, что женщина — это тот же мужчина, только в состоянии полнейшей деградации»25. Подобно Микеланджело, де Сад обожает рельефную мускулатуру, которая в творчестве Блейка станет коррелятом романтической энергии. Де Бовуар и Барт связывают недооценку де Садом женского тела с его гомосексуальным пристрастием к содомии26. Но сексуальная символика важнее личных привычек. Содомия — рациональный протест де Сада против беспрестанного сверхизобилия производящей природы. Сексуальное соитие по-собачьи, основа современной порнографии, представляет животный и безличный характер сексуального переживания. Когда лица отвернулись друг от друга, эмоция и общество уничтожены. Вспомните скрытое маской лицо Венеры из Виллендорфа. Кожаная, застегнутая на молнию маска современного садомазохистского облачения полностью скрывает голову и примити-визирует личность. Ритуальное значение содомии открывает миф, записанный Клементом Александрийским. В награду за указание пути в подземный мир Дионис обещает содомировать Просгимния. Но когда бог возвращается, Просгимний уже мертв. Дабы выполнить клятву, Дионис совокупляется с телом анально при помощи ветки, обструганной по форме пениса. Содомия представляется входом в подземный мир, символизируемый человеческими внутренностями.

Ритуальные сексуальные акты античного культа земли нужны были для стимулирования природной производительности. Содомия де Сада противостоит воспроизводству. Подобно Блейку, де Сад оживляет мать-природу враждебным действием. Кампания против мадам де Мистиваль открывается заявлением Дольмансе: «Мы... абсолютно ничем не обязаны матерям». После того как Хэролд Блум в «Страхе влияния» исследовал поэтическую борьбу мужчин между собой, невозможно читать такое заявление и не внимать его действительному значению: «Абсолютно всем мы обязаны своим матерям». В гигантском масштабе произведения де Сада ритуализируют секс. Если ритуал ослабляет страх, то садомазохистские изобретения де Сада — способ отстранения, при помощи которого мужское воображение пытается освободиться от женских истоков. И опять-таки то же самое встречается в творчестве Блейка. Джейн Харрисон говорит: «Мужчина не может не быть рожденным женщиной, но если он достаточно умен, он может, повзрослев,

провести церемонии искупления и очищения»27. Навязчивая содомия де Сада — искупительный ритуал избавления от матери.

Поэтому де Сад то прославляет, то бранит женщин. С явным пренебрежением к реальности он дарует своим интеллектуальным либертенкам еще одну привилегию мужчин: страсть к сексуальным преступлениям. Всякому, кто читает газеты, ясно, что мужчины совершают сексуальные преступления, а женщины — нет. Феминистская идея, связывающая сексуальное насилие с социальной клеветой на женщин, опровергается многочисленными