Личины сексуальности - Палья Камилла

* Бродвейский, позже голливудский режиссер Басби Беркли (1895—1975) и женский танцевальный ансамбль «Radio City Rockettes» (создан в 1925 году) работали в технике синхронного танца большого чис;м внешне похожих девушек.

сийское переживание по аполлоническим образцам, акцентированным иерархической речью.

Модусы дионисийства де Сада — множественность и метаморфоза. Дольмансе понуждает Эжени «преступать границы возможного», и это — чисто романтическая формула. Аббатиса говорит Жюльетте: «Разнообразие и множественность — вот два самых мощных двигателя вожделения». Мадам де Сент-Анж объясняет изобилие зеркал в будуаре: «Чтобы, на тысячу ладов повторяя позы любовников, они до бесконечности умножали те же наслаждения в глазах того, кто вкушает их на этой оттоманке. Благодаря этой хитрости ни один уголок тела не сможет быть утаен: все должно быть на виду». Мадам де Сент-Анж — вуайерист и кубист, разделяющий тело на части, размещенные в пределах одного экрана. В творчестве де Сада агрессивный аполлонический глаз ни на миг не теряет свою силу. Он создает ночь нравственности, но не ночь видимости. Словно эхо, повторяя слова Овидия, Нуарсей советует женам: «Будьте ненасытными оборотнями, забавляйтесь и с мужчинами и с женщинами»17.

Дионисийские метаморфозы очевидны в трансвестивных и транссексуальных эпизодах. Распутник хочет, чтобы его побил «мужчина, переодетый в женское платье», юноша-флагеллант, про которого говорят как про «девицу». Целующий мальчика герцог де Бланжи внезапно содомирован, и, практически не заметив этого, он меняет пол. Операции по перемене пола совершаются зверским образом: «Отрезав юноше по самый корень член и яички, он делает при помощи машины из раскаленного железа юноше влагалище и тотчас же прижигает отверстие; затем имеет его в это отверстие и собственноручно душит, кончая». Либертены практикуют демоническую медицину. Другой эксперимент по перемене пола с пересадкой органа: «Один малый вырывает внутренности у юноши и девушки, вкладывает внутренности юноши в тело девушки, а внутренности девушки в тело юноши, потом зашивает раны, привязывает их спина к спине — к столбу, который поддерживает их и, встав между ними, смотрит, как они умирают»18. Помните, что это идеи, а не действия. Де Сад выделяет агрессию западного научного духа. И он показывает (моя постоянная мысль) сексуальный характер западного зрения. Де Сад играет роль дарвинистской матери-природы, видоизменяя пол и совершая перекрестное оплодотворение своими могучими руками. Уподобляясь ей, он превращает человечество в навоз и формовочную глину.

Потому идентичность в творчестве де Сада, как и в творчестве романтиков, исходит не от общества, а от демонизированной индивидуальности. Но де Сад отличается от более пассивных романтиков (за исключением Блейка), выводя идентичность как либертена, так и жертвы из действия. Первый производит действие, а вторая страдает от него. Идентичность де Сада появляется в драматургическом контексте. Были, есть и будут «картины» и «драматические зрелища» сплетенных тел, по поводу которых высказываются остроумные эстетические суждения. Современный садомазохизм с его костюмами, бутафорией и сценариями кричаще театрален. Я полагаю, что садомазохизм — симптом культурной жажды иерархии. Снизившая требования к ритуалам религия поступает неверно. Воображение страстно жаждет подчинения и будет искать его повсеместно. Изгоняющий церковь из вселенной де Cap,-philosophe приходит к превращению секса в новую религию. Чрезмерно ритуализируя секс, он драматизирует естественную иерархию секса — иерархию, не имеющую ничего общего с социальными обычаями, поскольку женщины здесь могут быть хозяевами, а мужчины — рабами. Садомазохизм, сжатое выражение биологической структуры сексуального переживания, откровенно формален. В каждом оргазме присутствует господство или подчинение, доступное и тому и другому полу группами, парами или в одиночку. Ричард Тристмен сказал мне: «Любая сексуальность влечет за собой некоторую степень театрализации». Абстрактные и траснперсональные моменты секса открыто признает только садомазохизм. Тристмен продолжает: «Во всех сексуальных отношениях присутствуют отношения господства. Стремление женщины к равенству — слабо выраженное стремление к господству». Прославленный в 60-е годы сексуальный освободитель, де Сад на деле — прилежный собиратель фактов сексуального подчинения иерархическим порядкам.

Театральность либертенов де Сада происходит от прозрачности их сознания. Мечта и самоанализ не нужны в мире, где все желания незамедлительно воплощаются. Богатством и властью либертены подобны римским императорам, и именно эти два обстоятельства, замечает де Сад, дают абсолютное сексуальное господство над другими. Подобно Блейку, де Сад превозносит романтическое воображение, источник желания, а значит — исполнения: «Искры воображения смогут разжечь пламя чувств». Свободное воображение способно «поощрять на новые фантазии». Жюльетта заявляет: «Воображение — един-

ственная колыбель удовольствий». Без него «все, что остается, — физический акт, тупой, похабный и грубый»19. Важнейшая эрогенная зона де Сада — сознание. Подобно произведениям Жене, произведения де Сада — аутоэротические тюремные фантазии, создающие новую вселенную с новыми чувствами и с новыми различиями между полами. Де Сад — космогонический Хефри, вечно обновляющий свою похоть. Мастурбация — основа его мотивации.

В «120 днях Содома», выдержанных в формате «Декамерона», навязчивое стремление найти свежие сексуальные ритуалы, чтобы стимулировать оргазм, проявляется в завершающих книгу нумерованных списках, еще не законченных на момент взятия Бастилии, при котором рукопись затерялась. Де Сад изобретает удивительные серии коротких сексуальных сценариев, выделяющих драму зависимости, фантазий, раздетых до скелета — до иерархической структуры. У каждой — дата и номер. Эти списки — и дневник, и святцы, и эпический каталог, и аполлоническое исчисление.

Мы способны чувствовать эротизм, даже если нас это не привлекает: «22 декабря. 109. Он натирает девицу медом, потом привязывает ее нагую к столбу и напускает на нее рой больших мух». Святой Себастьян становится кишащим ульем эфесской матери-природы. «Заставляет девицу бегать нагой ледяной зимней ночью по саду; в саду с промежутками натянуты веревки, чтобы она падала». Или вот еще: «Он таскает девицу за уши; прогуливает ее таким образом нагишом по комнате; во время „прогулки" он кончает». Образы злобы и вредительства, охоты и добычи. Девица — загнанный и освежеванный кролик. Сценарии Сада бывают обезоруживающе мягкими: «Он приказывает найти женщину, у которой красивые волосы, под предлогом, что хочет их получше разглядеть; затем предательски остригает их и кончает, видя, как она рыдает в своем несчастье»20. Спенсерианская маска, публичное зрелище, эротизированное противостоянием женственной уязвимости и ледяной, похотливой иерархической власти.

Своим фантазиям де Сад придает комическую беспричинность: «Он вырывает ей зубы и царапает десны иголками, иногда обжигая их». Обожженные иголки — наименьшая из ее проблем. Декадентский стиль де Сада, создающего сатиру на самого себя, — примета/ш desiecle XVIII века. Иногда следует сарказм в духе Свифта: «17 февраля. 90. Один малый приказывает сварить маленькую девочку в котле». Горшок сияет, как у заправского повара. Мой любимый сценарий напоминает об Алисе со сливовым