Личины сексуальности - Палья Камилла

Венеции» Манна, Гете прославляет схожую с Миньо-ной акробатку Беттину. Автору близка зачарованность героев его романов извращением. Гете видит в Беттине воплощение прекрасного мальчика, «херувима» итальянской живописи эпохи Возрождения (эпиграмма 36). Он сравнивает ее с Ганиме-дом и жаждет этого царя богов (38). Исполняя свою роль, Бет-тина погружает восхищенного наблюдателя в неопределенность и сомнения, присущие сновидению: «Так неясных фигур произвольным сплетеньем смущает... / Так и Беттина, когда ей руки служат ногами, нас смущает — и вновь радует, на ноги встав» (41)“ . Беттина сексуально и морфологически двусмысленна. Ее акробатическое проворство вынуждает Гете задать вопрос о ее природе: она и моллюск, и рыба, и рептилия, и птица, и человек, и ангел (37). Подвижная Беттина представляет и аполлонический идеал красоты, и дионисийские метаморфозы. Она преодолевает все ограничения.

Одна из запрещенных в силу откровенно сексуального содержания «Венецианских эпиграмм» посвящена Беттине: «Больше всего беспокоит меня растущее мастерство Беттины, / В конце концов она вложит свой маленький язычок в свою лакомую щелку; / Чаровница будет играть сама с собой и утратит всякий интерес к мужчинам» (34)12. Вуайерист Гете представляет Беттину акробатически мастурбирующей, подобно спаривающемуся с самим собой Геллию, старой кошелке из лирики Катулла. Беттина становится романтическим циклом кровосмешения и нарциссизма. Поглощающий себя уроборос, египетская богиня неба, дугой прогнувшаяся над землей. Она сексуально самодостаточна и сама себя принимает в лоно, как аутоэротичная «Больная роза» Блейка. Зрительно она напоминает солипсист -ски искаженные фигуры на гравюрах Блейка. Гете изобретает автономную хищную женскую сексуальность. Он просто зритель языческого ритуала. Мужчина — на периферии, в центре — женщина. В следующей эпиграмме Гете предсказывает, что первый любовник Беттины обнаружит ее нарушенную акробатическими занятиями девственную плеву. Другими словами, у нее достаточно мужской силы для самодефлорации. Беттина жестче и жутче Миньоны. Ее змеиные конечности проникают в странное сексуальное воображение Гете и оплетают его. Подчеркнутый эксгибиционизм уподобляет ее детским играм матери-природы.

«Фауст», вклад Гете в мировую литературу, связывает Возрождение с романтизмом. Со времен «Гамлета», вдохновившего Гете на написание этой трагедии, не было в мировой литературе столь досконального анализа моральных и сексуальных двусмысленностей западного сознания. Реального доктора Фауста, не слишком щепетильного мага, обличал его современник Мартин Лютер. Первая «Книга о Фаусте» (1587), осуждающая интеллектуальную гордыню Фауста, являет протестантизм, встающий на борьбу с опасностями ренессансного язычества. Гете вводит в сюжет «Фауста» сексуальный подтекст. Считается, что дух Запада — секс и сила, борющиеся против Бога и природы. Дон Жуан и Фауст — самые типичные мифы постклассическо-го Запада. Они представляют господство, агрессию, волю-к-вла-сти — все те имперские амбиции язычества, которые христианство так и не смогло уничтожить.

Фауст — это Гете, художник как маг, и Мефистофель — тоже Гете, художник как враг Бога. Ренессансный алхимик Фауст стремится разгадать тайны природы. Гете вводит в сюжет тему соблазна, заимствованную из историй про Дон Жуана и Казанову. В «Докторе Фаусте» (1593) Марло вызванная ради удовольствия Фауста Елена Троянская — величественная богиня любви. Иное дело Гретхен Гете — похожая на Офелию скромная служанка в саге о вожделении, насилии, вине и раскаянии. Гете проводит аналогию между эксплуатацией женщины мужчиной и эксплуатацией природы ослепившим себя западным разумом. В этом Гете похож на Блейка, первым выступившего против индустриальной порчи и осквернения зеленой Англии.

«Фауст» показывает, что секс — это модус западного познания и власти. Невинную, как агнец, женщину Гретхен вынуждают к детоубийству и тем самым губят и физически и нравственно. Незаконная связь с Фаустом прививает ей западную агрессию. Соблазн — интеллектуальная игра. Вторжение одной иерархии в другую. Создав священные пространства, отделенные от природы, Запад побуждает к их осквернению. Как Флоримель Спенсера, Гретхен сама провоцирует насилие пассивностью и беззащитностью. Гете усиливает принцип женственности и позволяет Гретхен принять мученическую смерть и очиститься, но, как и следует художнику, он амбивалентно относится к собственным моральным построениям. Фауст в союзе с Мефистофелем — Гете, поддавшийся своим человеконенавистническим импульсам.

Западная воля-к-власти создала нашу порочную динамику желания. Насильник говорит: «Она сама хотела, она сама меня просила». Эта уверенность проистекает из разделения сексуальных личин и из напряженных отношений между ними. Та, которая просила или не просила его об этом, — реальная личность, с вполне определенной идентичностью. Поражение ее воли тесно связано с возбуждением от обольщения или изнасилования. Не бывает ни гомосексуального, ни гетеросексуального принуждения без свободной воли. Соблазняя Гретхен, Фауст совершает осквернение, преступление, беззаконно вторгается в огражденное пространство. Таков один из первых сексуальных тропов Запада, усиленный нашими категоризациями и иерархическими подразделениями. В классической античности чрезмерное вожделение, приапизм, как и пьянство, считалось уделом глупцов и сатиров. Предубеждение против секса и абсолютное противопоставление добра и зла в христианстве придали вожделению некоторую интеллектуальность и повысили его значение. Вожделение — мост через пропасть между западными сексуальными личинами. Вожделение обостряет агрессивный, хищный западный взгляд, превращая его в увертюру и коду прикосновения. Наблюдатели Фауст и Мефистофель — вуайеристы, подглядывающие за благонравным поведением, увлечением, грехопадением и тюремным заключением Гретхен.

Пьесе про алхимика «Фауст» придана диффузная алхимическая форма. В ней две части, множество эпизодов и толпа второстепенных персонажей. Она соединяет классическую культуру с христианской. Она смешивает трагедию с комедией, эпос с лирикой, идеальную красоту с гротеском и непристойностью. Гретхен — наивное чувство, Мефистофель — циничная утонченность. Фауст, вместе со всем остальным человечеством, остался где-то посередине. В «Фаусте» встречается множество личин сексуальности, их гораздо больше, чем в любом другом великом литературном произведении. Гете вводит в традиционную историю Фауста романтических андрогинов. Восприимчивый западный интеллект Фауста заполонен гибридными сексуальными формами, прорывающимися из алхимического бессознательного. Весь «Фауст» — «Walpurgisnacht», «Вальпургиева ночь», возвращение оккультного. Добавленный Гете эпизод пиршества ведьм — язычество, проникающее в христианскую драму. Гете отождествлял воображение с демоническим: он неоднократно говорил об атаках демонов на одаренных людей. «Фауст» структурно аморфен, ибо он одержим демонами. Сама пьеса страдает от дионисийской неустойчивости: метаморфоза — вот первоначало размышлений Гете и в науке и в искусстве. Критики отмечают его неспособность или нежелание завершать что бы то ни было. Все его произведения, даже «Вертер» и «Вильгельм Мейстер», могли бы быть продолжены. Драма «Фауст», непрерывная, изменчивая, переполненная магическими богоявлениями и противоречивыми чувствами, порывает с апол-лоническими принципами Аристотеля и Расина.

Оба героя «Фауста», символизирующие поэзию, двуполы. Девически прекрасный Мальчик-возница причудливо украшен каменьями и мишурой. Эвфорион, сын Фауста и Елены, — классический прекрасный мальчик, отчасти Аполлон, отчасти Икар. Он носит по-азиатски роскошные женские украшения. Как Афина Гомера, он — андрогин, символизирующий человеческий разум. Гете