Личины сексуальности - Палья Камилла

и к другому полу. Некогда казалось, что романтизм сводится к наивному, восторженному бунтарству. Но мы только-только начинаем понимать всю особую сексуальную сложность и архаическую языческую ритуальность романтизма.

Декаданс внутренне присущ романтизму. Мы видели, что садомазохизм присутствует уже в самых первых формулировках романтического эротизма, предложенных Руссо. По мере дальнейшего развития романтизма преодолевается органическая логика художественного стиля. Поздняя фаза романтизма — зловещий эллинизм или маньеризм: искажение формы, садомазохистская фантазия и психологическая замкнутость. Наш первый пример — Генрих фон Клейст (1777—1811), поэт позднего немецкого романтизма. Клейст воплотил в действительность то, о чем мечтал Гете над страницами «Вертера». Снова и снова Клейст возвращался к навязчивым мыслям о спланированном ритуальном самоубийстве, пока наконец не осуществил его в возрасте тридцати четырех лет. Гете сделал самоубийство поэтичным и эротичным. Совершенный мазохист Клейст позволил господину Гете написать о нем ужасную поэму жизни.

Пьеса Клейста «Пентесилея» (1808) — отличный пример демонической чувственности позднего немецкого романтизма. Иерархия личин сексуальности греческой легенды об Ахилле и Пентесилее перевернута вверх дном. Не Ахилл убивает царицу амазонок, она убивает его. Невероятная хтоническая свирепость отличает воинственных амазонок Клейста. Эпические сравнения уподобляют Пентесилею волчице, неистовому потоку, штормовому ветру, вспышке молнии и удару грома. Вступление типично аполлонической амазонки в драму вызывает всплеск дионисийского насилия. Спенсер приводит грубую амазонку Радигунду к поражению, но Клейст превозносит ее. В «Пентесилее» женщина, потайной ход природного начала, разрушает мужество и историю.

Композиция пьесы Клейста — балансирование на тонкой грани между садизмом и мазохизмом. Ахилл и Пентесилея стремятся физически и психологически господствовать друг над другом. За каждым подъемом самоуверенности следует возвращение вспять, гипнотическое стремление к сексуальному подчинению. Ахилл и Пентесилея смехотворно часто руководят пленением друг друга: анархическая сюжетная линия Клейста отражает двусмысленности и противоречия гетеросексуальности. Садистку Пентесилею возбуждают мазохистские фантазии о том, как растерзают, унизят и выбросят ее мертвое тело. Здесь, как и в образах погруженной в воду земли, потонувшей в эротическом наваждении общественной личины, мне слышатся отзвуки «Антония и Клеопатры» Шекспира.

Ахилл Клейста, не в пример Ахиллу Гомера, желает поражения. Трижды он отбрасывает прочь щит и меч. Он движется к смерти в сомнамбулическом трансе, стремясь попасть в рабство к Пентесилее, нападающей на него со сворой собак. Пьеса неожиданно приписывает Ахиллу женственную мягкость. Когда он тревожно поворачивает голову, его шею пронзает стрела Пентесилеи. Повернуть голову и открыть шею — классический женский жест, аналогичный животной покорности. Я нахожу его у Джулиано Медичи Микеланджело, на портретах Байрона, у мадам Бовари Флобера и у тщеславной Розамонды Лидгейт Джордж Элиот. В пьесе Клейста женственная шея Ахилла — ахиллесова пята, фаллически пронзенная амазонкой. Вместе со своими собаками впадает она в хтоническую ярость, грубо срывая доспехи Ахилла и вонзая клыки в его грудь. Пентесилея рвет зубами его левую грудь, и кровь струится с ее губ. Позже она стенает, что «кощунственно взломала» Ахилла, ворвавшись в его храм через «белоснежные стены» груди22. Ее штурм — это мужское насилие над женской девственностью. Это насилие фокусируется на груди, а не на гениталиях. Кажется, будто Ахилл кормит возлюбленную и ее собак своей грудью, полной кровью, а не молоком. Клейст изобретает отвратительный вариант анд-рогина, которого я называю Тиресием — мужчиной питающим. Он прививает натуру де Сада к нежным материнским отношениям Руссо.

Пентесилея, романтический вампир, высасывает тело и душу своей жертвы. Не является ли пронзенная грудь Ахилла замечательным примером упомянутого Фрейдом варианта замещения гениталий — «замещения вверх»? Таким образом Пентесилея совершает акт кастрации. Уподобленное изнасилованию поглощение пениса, замещенного грудью, появляется в прекрасной инвективе Боба Дилана «Баллада о тощем мужчине», где садистский голос атакует наивного мистера Джонса гомосексуальным требованием: «Ты — корова! Дай мне молока или проваливай!» Ахилл Клейста и мистер Джонс Дилана вступили на опасную и неверно ими понимаемую сексуальную сцену. За неверное понимание и того и другого наказывают принудительной феминизацией. И Тиресий был превращен в женщину, после того как споткнулся на хтонической сцене. Прожорливая Пентесилея опускается на уровень своих собак. Кормящиеся человеческой грудью собаки выворачивают наизнанку образ вскормленных волчицей Ромула и Рема (Элиаде нашел центральноазиатские параллели этой истории). Вскармливание многочисленного потомства обычно связывается с животными; единственное исключение — аллегорическая «Республика» Домье. Смерть Ахилла — примитивное варварское зрелище. Джулиано у Микеланджело подобным же образом соединяет женственную шею с садистски пронзенной грудью. Но Клейст выводит на сцену сокрушающее насилие, эллинистические бурю и натиск. Амазонка и собаки в растущем бешенстве перемешиваются и скрещиваются с телом Ахилла в процессе увечья-посредством-сра-стания, напоминающем о гротескных смертях «Медеи» Еврипида: царевна и царь склеиваются и горят, как смола. Искусство позднего периода обезображивает образ человеческий.

Фаллос как грудь: мы видели, что порой по-собачьи многочисленные груди Артемиды Эфесской считались связками отрубленных грудей амазонок, принесенных в дар идолу. Атакуя грудь Ахилла, Пентесилея не только десексуализирует его, но и превращает его в амазонку, уподобляет себе. Она производит садоэротическую мастэктомию. Все роковые женщины романтизма — олицетворения демонической матери-природы. Амазонка Клейста — божество-гермафродит, переписывающее Книгу Бытия. Адамово ребро набрасывается на адамово яблоко, затем взламывает грудную клетку Адама и не исцеляет ее. Как Яхве, она творит мужчину по своему образу. Отныне умирающий Ахилл — ее двойник, ее романтическая сестра по духу.

На всем протяжении пьесы Клейст подробно рассуждает об ампутированных грудях амазонок. Мы видели, что греческие художники никогда не показывали телесные увечья амазонки. Поздний романтик Клейст, напротив, делает эту деталь центром внимания. Нигде больше в литературе и искусстве, даже в творчестве де Сада, не встретишь такого изобилия ампутированных грудей. Герой Клейста фетишистски возбужден увечьем, маскулинизирующим женщину. В порыве нежности он прижимает свое лицо к груди Пентесилеи. Декаданс — стиль избытка и экстравагантности, граничащий с самопародией. Чрезмерная буквальность придает произведению сходство с мыльной оперой. Поэтому смех вызывает даже шокирующий или пугающий текст, как и у де Сада. Сценические ремарки Клейста столь же пародийны. Вот эта, например, может соперничать с шекспировской ремаркой «Уходит, преследуемый медведем»: «Пентесилея озирается, словно ищет, где сесть. Амазонки подкатывают камень»23. Вероятно, именно декадентские элементы «Пентесилеи» вынудили Гете заметить, что эту пьесу сыграть невозможно.

Классическая сага эротического разрушения мужчины женщиной, «Пентесилея» предвосхищает поэтическую пьесу Суинберна «Аталанта в Калидоне». Клейст и Суинберн отождествляют поцелуй с укусом, секс — с аппетитом и каннибализмом. Мрачное убийство Ахилла напоминает повествовательную кульминацию пьесы Теннесси Уильямса «И вдруг минувшим летом»: эпицена Себастьяна Винэбла разрывает на части и пожирает толпа мальчишек, к которым он приставал. Маниакальный экстаз переходит к Пентесилее от Агавы Еврипида, расчленяющей