Личины сексуальности - Палья Камилла

«сладострастную тщательность»26. Герой Льюиса аббат Амбросио обнаруживает, что его наперсник, монах-послушник Розарио, — в действительности переодетая женщина по имени Матильда. На манер Спенсера Льюис скрывает идентичность Матильды, употребляя в разговоре о ней местоимение «он». Матильда разрывает одежду и заносит кинжал над левой грудью, залитой лунным светом. Готика fin-de-siecle декадентски чувственна. Эротическая светотень Льюиса сочетает вожделение и целомудрие, эксгибиционизм и вуайеризм. Для чего заносит кинжал Матильда, хочет ли она воспламенить нас или искалечить себя? Стремится направить и заострить агрессивный западный взгляд? Трансвестизм Матильды — самое невинное из ее извращений. Порнографической эксплуатацией христианской нравственности «Монаха» превосходит только «Кристабель» Кольриджа.

Матильда сексуально разделена. Она настаивает на сохранении мужского имени, способного послужить эротическим средством. Соблазнив монаха, она, как ни странно, становится более мужественной, а не более женственной. Кажется, что возрастает ее духовная власть, предвещая появление Лигейи Э. По. Льюис намекает на подвижность гендера Матильды: гермафродитизм поддерживается саморегулирующимся механизмом, подобно тому как вода всегда самостоятельно устанавливает свой уровень. Гомоэротическое влечение Амбросио к исчезнувшему Розарио показывает, что женственного псевдомужчину он бы предпочел сексуально доступной мужественной женщине. Но потрясающие последние страницы «Монаха» вынуждают нас перечитать его заново. Придя за душой Амбросио, Люцифер открывает ему истину: мужской демон Матильда был послан для его совращения. Цитата из Спенсера: мужской дух надевает маску Лже-Флоримель. Посткоитальное «мужеподо-бие» Матильды — вызывающая поступь торжествующего де-мона-трансвестита. Наше первое и психологически первичное прочтение романа полностью ошибочно. Трогательно прелестные сексуальные отношения Амбросио и Матильды — все эти придыхания, переплетения и мрачные изыски — гомосексуальные и демонические, а не гетеросексуальные. Нас искушает наше же сексуальное переживание. Чувственность возбуждается готическим мраком: несомненно, именно плотскую сцену Льюиса нормализовал Ките, превратив ее в «Кануне святой Агнессы» в шоу соблазнительных прелестей спальни.

Мужская идентичность Матильды — не единственный сюрприз в финале «Монаха». Люцифер открывает Амбросио, что тот, сам того не ведая, виновен в кровосмешении и матереубийстве: «Антония и Эльвира погибли от твоей руки. Эта Антония, поруганная тобой, была твоя сестра! Эта Эльвира, убитая тобой, дала тебе жизнь!»27 И вновь здесь слышен загадочный отзвук перегруженной сексуальной психодрамы, подобный тому, что раздавался в пьесе Шекспира «Как вам это понравится» и в романе де Сада «120 дней Содома». «Монах» — растравленная рана семейного романа. Колдовство Люцифера, не в пример колдовству Розалинды, направлено в прошлое. Словно подняли занавес над маньеристской панорамой, и мы увидели плавную диагональ духовной истории Амбросио при ослепительной вспышке зловещего света. Амбросио — первый одержимый герой романтического сексуального преступления. «Как вам это понравится» заканчивается восстановлением ренессансного общества, но «Монах» завершается чудовищной первобытной изоляцией. Люцифер сталкивает Амбросио на скалы, воспроизводящие пейзаж ночного кошмара, как и лунная поляна в «Моне Лизе». Он весь «разбит и изувечен», его члены «сломаны и вывихнуты». Солнце палит Амбросио, насекомые сосут его кровь, сочащуюся из ран, орлы рвут его тело и выклевывают глаза: Льюис, как де Сад, лелеет дарвинистские грезы о безнравственной апокалиптической природе. Готический роман опровергает Руссо: «Монах» вновь демонизирует секс, связывая его с грехом, страданием и природной грубостью. Кровосмешение Амбросио показывает всю таинственную навязчивость секса. Бессознательная обреченность магнетически влечет Амбросио к неизвестной матери и сестре. Подозреваю, что Бальзак заимствовал эту деталь для «Златоокой девушки». Романтический престиж кровосмешения обусловлен тем, что оно обращает историю вспять и обрушивает психическую энергию на гипертрофированное Я. Кровосмешение — часть архаического сексуального материала, проникающая в общество при каждом ослаблении иерархии.

Сатана — жестокий языческий бог «Монаха». В конце Люцифер является в своей истинной хтонической форме: «обожженные дочерна члены», длинные когти на пальцах рук и ног, змеящиеся волосы Медузы. Но первый раз он предстает в образе аполлонического ангела, способного одурачить Амбросио с его гомосексуальными наклонностями. Люцифер — ослепительный нагой эфеб с длинными огненными волосами и алыми крыльями. Звезда во лбу и алмазные браслеты на запястьях и лодыжках. Серебряная ветка мирта в руках. Романтизм возвращается к ренессансному стилю богоявления личины сексуальности. В искусстве самореклама — смысл, что недоступно пониманию критики. Я показала, что эта иконичность уходит корнями в Египет и Грецию. Люцифер Льюиса — эстетизированный и сексуализированный библейский серафим в вавилонском, а не еврейском стиле. Возможно, этот образ создан под влиянием византийской Бельфеб Спенсера, также останавливающей движение повествования. Люцифер Льюиса — опять «светоносный», но жесткий и кристаллический. Его серебряная ветка — золотая ветвь, жезл холода и превосходства искусства над растительной природой. Возникая в розовых облаках, Люцифер наполняет «пещеру» монаха воздухом и светом. Ницше видит немецкий разум в «облаках и во всем, что есть нечистого». Шпенглер отождествляет оккультную магическую практику с «мировой пещерой»28. Аполлонизм андрогина Льюиса приводит солнечный средиземноморский формализм во мрак готического романа. Возможно, его серафим присутствует в Эвфо-рионе из «Фауста», в Серафите Бальзака и в призраке сына Блума в «Улиссе» Джойса, в «сказочном мальчике», бриллиантом, рубиновыми пуговицами и лиловыми цветами напоминающем об алмазах и розовом свете серафима.

Во всей традиции «романа ужаса», открывшейся готикой конца XVIII века и продолженной современным фильмом ужасов, присутствует латентный эротизм. Фрейд говорит, что «сексуально возбуждающее влияние таких болевых эффектов, как страх, содрогание и ужас... объясняет, почему многие ищут возможности пережить такие ощущения»29 в книгах или в театре. Пассивная, мазохистская дрожь ужаса обнаруживает женственность. Воображение подчиняется превосходящей высшей силе. Широкая аудитория готического романа была и будет женской. Мужчины совершенствуют роман или фильм ужасов ради крос-сексуальных переживаний. Больше других любят фильмы ужасов подростки: их визг — дионисийский сигнал сексуального пробуждения. Рецензенты часто удивляются, почему фильмы о кровавой резне постоянно просматривают парочки, занимающиеся сексом в выходные. Совместно пережитый страх физически стимулирует половой акт. Использование Фрейдом слова «содрогание» (shuddering) определяет общую область страха и оргиастического наслаждения. В «Леде и Лебеде» Йейтса «содрогание бедер» — и оргазм насильника и испуг жертвы.

Столь распространенные ныне фильмы, смешивающие ужас и насилие, кажутся мне просто скучными. Первосортный фильм о вампирах выдержан в жанре, названном мною психологической высокой готикой. Он восходит к средневековой «Криста-бель» Кольриджа и к ее вариациям, к «Лигейе» Э. По и к «Повороту винта» Джеймса. Хороший пример — «Дочери тьмы» (1971) с Дельфин Сейриг14 в роли элегантной лесбиянки-вампира. Высокая готика абстрактна и церемониальна. Зло становится пресыщенным, излучающим иерархическое сияние. В нем нет ничего животного. Тема — эротизированная западная власть, бремя истории. «Голод» (1983)” близок к статусу шедевра жанра, но разрушается такими чудовищными ошибками, как царственная Катрин Денев, ползающая на четвереньках и вылизывающая перегрызенные глотки. Увольте. Мясная лавка не