Хродир Две Секиры - Егор Большаков

– Я возил редкие товары, – снова вздохнул Ульнар, – от хаттушей я вёз шелка и хлопок, от мирийцев – дорогие парадные доспехи, от шавонов – драгоценные камни, от амасов – жеребят. Всё это я вёз на север, а с севера я брал только один товар – ледяной булат.

– Об этом товаре мне бы хотелось услышать больше, – сказал Хродир, – расскажи подробней.

– Далеко на север отсюда, – продолжил Ульнар, – на роданском берегу Тарара подпирает небо Льдистый Хребет. Его видно издали, даже несмотря на скалы, меж которых лежит русло Тарара. Но по Тарару к этому Хребту не подберешься – мешают ревущие пороги, что, говорят, остались после войн, которые в тех местах вели великаны, которых мирийцы называют титанами. Перед этими порогами с роданской стороны есть город, который по-нашему зовется Терельхафн, а по-родански – Терель или Терелле. Там сидят те, у кого можно купить голубой булат, а сам этот булат куют где-то на Хребте, к которому нет дороги ни сушей, ни рекой. Клинок из ледяного булата упруг, остер и крепок – он перерубает любую кольчугу, любой щит и любой другой клинок, даже змеистый хаттушский. Он не тупится, а затачивается от ударов, он не ржавеет, на нем не остаётся зарубок, на нем не бывает ли лунок, ни лакун, он не гнется так, чтобы потом не распрямиться сам по себе, – Ульнар и сам, похоже, не заметил, как голос его поменялся – он расхваливал свой товар, как, видимо, делал это в прежней жизни неоднократно, – острота его такова, что он режет подброшенную ткань, а в плоть врага он будто вгрызается сам. Железо и кожа доспехов ему будто масло, доски щитов ему будто мягкий сыр, кости ему будто сухие веточки, жилы – будто рассохшееся сено. Сломать такой клинок пока не удавалось никому – ни у одного мужа не хватит силы сделать то, что лишь Богам возможно…

Хродир аж заслушался. Настолько, что самому захотелось получить такой клинок.

– Хм, я понял про булат, – рикс сглотнул, – расскажи всё-таки, как ты умудрился рабом стать, при таких-то товарах.

– Я теронг по крови, – продолжил Ульнар, – и мой рикс уже десять лет – Стригульд. А до того – его отец.

– Уже нет, – перебил Хродир, – теперь твой рикс – я. Продолжай.

– Слава тебе, рикс Хродир, – привычно вздохнул и поклонился бывший купец, – в общем, два года назад Стригульд заказал у меня меч из ледяного булата. Я тогда ошибку сделал – подумал, что мой рикс не может меня обмануть, и денег вперед не взял. Я привёз ему меч, но Стригульд потребовал, чтобы я ему этот меч подарил, как своему риксу. Меч стоимостью в семьсот денариев – да, рикс Хродир, они очень дорогие. Я возразил ему, честно сказав, что разорюсь, если сделаю такой подарок – останусь без денег на товар. Тогда Стригульд сделал вид, что согласился, и заплатил за меч – он этот клинок до сих пор носит, но намекнул, что ждет от меня в подарок еще один меч из этого металла. Потом он вообще похвалил меня, сказав, что, мол, я – настоящий купец, умеющий отстоять свой интерес, и он, Стригульд, хочет мне денег в рост дать. Мол, мне будет не сложно вернуть – а он, Стригульд, верит, что я и больший оборот могу делать. Я брать не хотел – но он едва ли не насильно мне их дал. Полтысячи денариев – неплохие деньги, у меня весь оборот тогда был где-то в две с небольшим тысячи. Я ему обещал вернуть семьсот пятьдесят денариев через год, и, скорее всего, обещание бы сдержал. Но… – раб помотал головой и уронил подбородок на грудь.

Хродир дал бывшему купцу несколько мгновений, дабы перевести дух – было заметно, что Ульнару больно вспоминать события, которые он сейчас описывает.

– Прошу, продолжай, – сказал рикс, когда пауза слишком затянулась; сказано это было уже не приказным, а более мягким тоном. Хродир, похоже, понял, что его собеседник – не обычный раб, коему место в хлеву, а скорее достойный человек, оказавшийся в немилости Богов или ставший жертвой чужого коварства. Особой жалости Хродир к Ульнару не испытывал – рикс вообще не был склонен испытывать жалость к малознакомым людям, да и, признаться, к знакомым тоже – но Ульнар мог сослужить ему добрую службу; отчего же тогда не проявить толику если не уважения, то хотя бы сочувствия к человеку, которому нужно именно это?

– Но случилось вот что, – негромко продолжил Ульнар, – закупился я летом в низовьях Тарара – у мирийцев и у хаттушей. У мирийцев в этот раз взял дорогущее вино – в Таветенланде такое в редкости, у хаттушей – ковры с золотой нитью и рулон шелка, у шавонов камешков купил и на мирийское вино наменял, а потом у амасов их походную добычу купил за вино и шавонские камни – амасы в основном золото притащили. Повёз я это всё на северные торжища – больше всего рассчитывал на ферранский Каструл Тарарул и роданские Вышебрег и Терелль. В Каструле Тараруле раньше только легионеры стояли, даже торжища нормального не было, но последние лет десять он расширился и оброс посёлками и торжищем, что, в принципе, объяснимо. Там вино хорошо берут, да, как ни странно, камешки – их себе легионеры покупают, которые хотят деньги вложить так, чтоб постоянно с собой мешки монет не таскать. Шелк, ковры и золото я бы роданам продал – что в Вышебреге, что в Терелле купцы всё это хорошо берут. Ну вот, даже до Каструла Тарарула я не доехал. Встал ночью на якорь у пологого места, вышел с людьми на берег, чтоб у костра поспать, а не между скамей на корабле. И ночью… – Ульнар снова замолчал.

– Напали, – догадался Хродир.

– Напали, – Ульнар снова опустил голову, – у меня шестнадцать человек было. Четыре стражника, десять гребцов, двое моих подручных. Выжил только я. Напали ночью, одновременно с реки и берега. Двух стражников, что не спали, сняли стрелами – стражники с факелами были, их из темноты легко было выцелить. Остальные спали, и, когда налётчки атаковали – не все успели проснуться, а за оружие и вовсе никто взяться не успел. Зарезали всех, меня сильно избили, раздели и бросили на