Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

Берлин. Рейхсканцелярия. Фюрербункер.

16 марта 1943 года. 09:00.

Гитлер сидел за столом, сжимая в руках донесение о гибели штаба группы армий «Центр». Его лицо было серым, руки дрожали.

— Четыре генерала, — прошептал он. — Двенадцать офицеров. За одну ночь. Как такое возможно?

Гиммлер стоял у стола, бледный, но стараясь держаться:

— Мой фюрер, это диверсионные бригады НКВД — та самая «Школа Гридня». Мы пытались создать собственные отряды на базе «Бранденбург-800» для борьбы с ними, но русские всегда на шаг впереди. Они лучше обучены, лучше вооружены, лучше знают местность.

Гитлер резко поднялся, опрокинув кресло:

— Значит, мои генералы — не просто убиты. Их вырезали, как скот! И вы мне говорите, что ничего не можете с этим сделать⁈

Гиммлер молчал, опустив голову.

Гитлер медленно опустился обратно в кресло. Его голос стал тихим, почти безжизненным:

— Война проиграна. Мы проиграли. Сорок второй год… сорок третий… всё это было зря.

Берлин. Окружённый город.

22 июня 1944 года. 12:00.

Берлин горел. Дым поднимался над городом, закрывая солнце. Советские войска вошли в столицу рейха две недели назад, и теперь остатки немецкого гарнизона отчаянно оборонялись в центре города. Рейхстаг уже был взят, фюрербункер окружён.

В штабе 1-го Белорусского фронта, размещённом в одном из захваченных зданий на окраине города, стояла необычная тишина. На столе лежал акт капитуляции, подписанный немецким командованием минуту назад. Война в Европе закончилась.

На улице, среди развалин, стоял майор Семенов. Он смотрел на поверженный Берлин и молчал. Рядом с ним стоял старшина Громов — теперь уже майор, с орденами на груди.

— Мы дошли, товарищ майор, — сказал Громов. — Как и обещал Гридень.

Семенов кивнул, не отрывая взгляда от дымящегося неба:

— Он сказал — лето сорок четвёртого. Он знал. — Семенов помолчал. — Где бы он сейчас ни был, он должен знать: мы сделали это.

Одновременно. Франция. Побережье Нормандии.

22 июня 1944 года. 06:30.

Союзные войска начали высадку в Нормандии на два дня раньше запланированного срока, спеша опередить советское наступление. Но было уже поздно: Сталин успел захватить не только Германию, но и Балканы, Данию и Голландию. Танковые корпуса Красной Армии стояли на Рейне, в Гамбурге и у границ Бельгии.

Черчилль, сидя в Лондоне, смотрел на карты с мрачным лицом.

— Мы опоздали, — сказал он тихо. — Он успел раньше.

Эпилог

Украина. Полтава. Музей оккупации и освобождения.

9 мая 2010 года. 14:30.

В главном зале музея, где когда-то стоял штаб Клейста, теперь была экспозиция, посвящённая освобождению Украины. В центре зала, под высоким стеклянным потолком, стояло чучело Штурмбаннфюрера СС Рамма — того самого, кого Гридень обещал превратить в чучело и потом сдержал своё слово.

Вокруг чучела стояли четверо историков в гражданской одежде. Один из них, высокий седой профессор с бородкой, держал в руках тонкую брошюру.

— Я вам говорю, никакого Гридня не существовало, — горячо убеждал он коллег. — Это типичный пример советской мифологии времён войны. НКВД нужна была героическая фигура для поднятия духа войск, и они придумали этого «таинственного диверсанта». Все документы — либо подделки, либо переработанные отчёты о действиях обычных партизанских отрядов.

Его оппонент, коренастый мужчина в очках, покачал головой:

— А как же рассекреченные архивы КГБ? Там есть упоминания о «Школе Гридня», о его методике, о двадцати пяти спецбригадах.

— Архивы! — фыркнул профессор. — Вы знаете, сколько фальшивок подсунули после войны? Гридень — это же слишком удобно: таинственный командир, который из ничего создал элитные войска, а потом исчез без следа. И ни одной фотографии, ни одного достоверного документа!

— Есть фамилия — Гридень, — возразил третий, молодой аспирант. — Но это, скорее, псевдоним. В мемуарах ветеранов упоминается, что его никто не знал в лицо. Он появлялся, как призрак, учил людей, исчезал.

Профессор усмехнулся:

— Именно! Как призрак! Это я и называю мифом. Не может один человек в одиночку переломить ход войны.

В этот момент к группе историков подошёл пожилой человек. Он был очень стар, опирался на трость, но держался прямо. На его груди, поверх серого пиджака, сияли ордена — несколько «Красных Звёзд», орден Отечественной войны первой степени и медали «За отвагу» и «За взятие Берлина». Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза — светлые, живые — смотрели на спорщиков с лёгкой усмешкой.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказал он негромко, но отчётливо. — Я слышал ваш спор. Вы говорите о Гридне?

Историки обернулись. Профессор с бородкой нахмурился:

— Да, коллега. Мы обсуждаем историческую достоверность этой фигуры. А вы, судя по наградам, ветеран?

— Ветеран, — кивнул старик. — Меня зовут Иван Иванович Семенов. В 1942 году я был капитаном, командовал первым отрядом 13-й бригады НКВД, которая входила в так называемую «Школу Гридня».

Тишина повисла над группой. Профессор побледнел, потом покраснел:

— Это шутка?

— Нет, — спокойно ответил Семенов. — Я был там. Я видел Гридня. Я воевал с ним. И он был не мифом, не выдумкой НКВД. Он был реальным человеком.

Аспирант шагнул вперёд, с трудом скрывая волнение:

— Товарищ Семенов… вы можете рассказать? Мы знаем, что почти все ветераны «Школы Гридня» ушли из жизни в восьмидесятых-девяностых. Как вы остались?

— Я был моложе других, — усмехнулся Семенов. — Мне сейчас девяносто шесть. Я дожил до этого дня, чтобы сказать правду.

Он подошёл ближе к чучелу Рамма: — Ну привет, Штурмбаннфюрер. Гридень сдержал слово, ты стал экспонатом, как он и обещал.

— Я познакомился с Гриднем летом 41-го, когда он из ничего создал отряд. Окруженцы и пленные, именно из них он и создал 13-ю бригаду. Он научил нас тактике, которой не было ни у кого.

— Но как один человек мог создать целую школу за несколько месяцев? — спросил профессор, уже не так уверенно.

— Он не создавал её за несколько месяцев, — сказал Семенов, глядя на профессора в упор. — Он просто показал нам то, что знал. А знал он такое, чего не мог знать никто в том времени. Он говорил о войне так, словно видел её конец. Он предсказывал немецкие ходы ещё до того, как они совершались. Мы думали, он гений. Но сейчас я понимаю: он был… оттуда. Из другого места.

— Откуда? — выдохнул аспирант.

— Я не