Коротая время - Уильям Эрхарт

– О, они просто выполняли свой гражданский долг, Билл. Нельзя увольнять людей за выполнение своего долга, правда?

– Что?

– Эй, это не моё решение. Ты спросил, почему колледж не уволил их.

– Господи Боже.

– О, это ерунда, – продолжил Аллен. – Ты помнишь, как после Кент-Стэйт в знак протеста позакрывали все колледжи и университеты? А ты когда-нибудь задумывался, почему не закрыли Свортмор?

– Почему же?

– Потому что правление дало Ричарду Крамеру чёткие указания: ни при каких обстоятельствах этот колледж не будет закрыт.

– Но почему?

– Имидж, знаешь ли. Ты знаешь, что за год до тебя ассоциация чёрных студентов захватила здание приёмной комиссии.

– Ага.

– И прямо посреди протеста человек, который был ректором до Крамера…

– Да, да, – произнёс я. – Я всё это знаю. Он умер от сердечного приступа. И что?

– То, что всё это было очень неудобно для правления, – сказал Аллен. Они чувствовали, что колледж остался без контроля, как будто всё разваливалось на части. Ты же знаешь, Свортмор должен быть весь такой величественный, респектабельный, а тут заголовки во всех газетах страны: «Ректор Свортмора умер от сердечной недостаточности, когда чёрные студенты захватили контроль». Члены правления срали кирпичами. Они бы ни за что не допустили повторения подобного. Когда они наняли Крамера, то вызвали его на ковёр и выложили всё начистоту.

– Ты шутишь?

– Нет. О, когда c Камбоджой не получилось, было много других причин для скармливания общественности, но к этому всё и сводилось.

– Иисус, блядь, Христос! У вас есть войска США, вторгшиеся в нейтральную страну, у вас есть американские солдаты, убивающие американских детей на улицах Америки, и всё, что их волнует, это их имидж? И это заведение ещё называется квакерским колледжем, чёрт возьми.

– Квакерским учреждением, Билл, – сказал Аллен. – И главное слово здесь – «учреждение». Учреждения существуют ради самих себя, несмотря на обстоятельства. Они делают всё возможное для выживания, как и все люди. Посмотри, с чего начинало правительство США, и чем оно закончило. Свортмор ничем не отличается. Знаешь, есть много богатых выпускников, которые видят мир не так, как ты. Чёрт возьми, Билл, сенатор Скотт и шагу не сделает, не посоветовавшись сначала с Терри Максвеллом. Питер Холлистер сделал состояние на контрактах с Пентагоном. Такие люди, как он, имеют здесь большое влияние, и в последнее время лезут на стены. Им не нравится отменять внутренние правила. Им не нравятся студенческие общежития. И если бы они могли, то вызвали бы национальную гвардию, побрили всех наголо и отправили в КПОЗ89.

– Я уже просто не верю этой долбаной стране. Это повсюду, не так ли? – сказал я.

– Разумеется, я не могу ничего из этого доказать, – добавил Аллен, ухмыляясь и поднимая брови. – В любом случае, я ничего не говорил.

– Прикрываешь свою задницу, а?

– Слушай, я не собираюсь до конца жизни просидеть в Свортморе, но пока что не готов уходить. Ещё по одной на дорожку?

– Хрен ли нет, – сказал я, осушая свою кружку.

52

– Будь откровенен со мной, Пол, я должен знать, – сказал я. – Что происходит?

– Билл, говорю тебе, ты знаешь столько же, сколько и я, – ответил Пол. – Впервые я узнал обо всём этом дерьме, когда федеральные маршалы вручили мне обвинительный акт и увезли в наручниках. Я даже никогда не встречался с четырьмя парнями, с которыми, как предполагается, был в сговоре.

– Посмотри, на чём основано их дело, Билл, – добавил Джим. – Один паршивый информатор ФБР с историей психических расстройств. У них ни хрена нет, и они это знают.

– У них ничего и не может быть, – сказал Пол. – Мы ничего не делали.

– Им ничего не нужно, – сказал Джим. – Они уже получили то, что хотели. Заголовки на передней полосе по всей стране: «Сумасшедшим ветеранам Вьетнама предъявлено обвинение». Им ничего не нужно доказывать.

– Нет, дело не только в этом, – добавил Пол. – Посмотри, когда пришли обвинения – две недели спустя после того, как Уотергейт попал в новости. Никсон пытается отвлечь внимание от своего собственного преступного заговора, закрыв нас.

– Ладно, ладно, хорошо, – сказал я, поднимая руки вверх. – Я знал это. Я, блядь, так и знал. Просто хотел услышать это от тебя, вот и всё. Боже.

Мы сидели за столом на кухне Джима Беста в Бруклине. Был сентябрь 1972 года. Джим, с которым я познакомился в прошлом году на различных антивоенных мероприятиях, был одним из основателей организации Ветераны Вьетнама против войны. Я заехал к нему перед возвращением в Свортмор на последний год, и мы говорили о процессе по делу о заговоре «Гейнсвильской восьмёрки».

– Погоди минуту, – сказал Джим. – Ты сможешь услышать историю из первых уст. – Он сделал быстрый звонок, и через пятнадцать минут к нам присоединился Пол.

Бывший армейский лейтенант, получивший Бронзовую звезду и Вьетнамский крест за отвагу, Пол Мэйсон был одним из восьми членов ВВПВ, обвинённых двумя месяцами ранее в «заговоре с целью устроить беспорядки во время Республиканского национального съезда с использованием зажигательных бомб, автоматического оружия и запускаемых из рогаток фейерверков». Его арестовали и посадили в изолятор, но освободили под залог до суда. Шестеро из остальных семерых обвиняемых также были ветеранами Вьетнама. Все они были уволены с почётом, и все были членами ВВПВ. Вместе на них приходилась ещё одна Бронзовая звезда, Крест за отвагу, четыре Пурпурных сердца, Крест за выдающиеся заслуги в авиации, и три медали ВВС за службу своей стране. Теперь каждому из них грозило по пять лет федеральной тюрьмы и штраф в десять тысяч долларов.

– Ты знаешь, чьё это дело, не так ли? – спросил Джим. Я покачал головой. – Гая Гудвина, – объяснил он. – Того же козла, который выдвинул обвинения против Фила Берригана и «Харрисбургской семёрки». И то дело было таким же: показания от информатора ФБР – и в том деле это тоже являлось единственным доказательством. – Дело «Харрисбургской семёрки» было связано с предполагаемым заговором с целью похищения Генри Киссинджера. Вердикт был десять к двум в пользу оправдания.

– Он проиграл одно дело, а затем сразу же