Коротая время - Уильям Эрхарт

– Тебе бы это довольно быстро наскучило, поверь мне, – сказал Роджер.

– Я так не думаю. Мне здесь нравится. Никакой суматохи. Я мог бы остаться здесь навсегда, понимаешь? Может быть, и останусь.

Река лунного света начала сужаться по мере того, как луна поднималась всё выше в небо, заслоняя звёзды вокруг.

– Ты правда собрался отправить это письмо? – спросил Роджер.

– Конечно. Почему бы нет?

– Я никогда не писал писем конгрессмену, – сказал он. – Ты думаешь, они действительно объявят импичмент?

– Чёрт, я не знаю. Не понимаю, как этому человеку удалось продержаться так долго. Но я могу надеяться, разве нет? Это забавно, понимаешь? Всё то дерьмо, которое этот долбоёб вытворял за последние пять лет. И если они когда-нибудь его прижмут, то только за какую-нибудь дерьмовую мелкую операцию по прослушке, в которой он даже не нуждался для переизбрания на следующий срок.

– Думаешь, что Уотергейт не так уж важен?

– Нет, он важен. Президент Соединённых Штатов пытается прослушать Национальный штаб Демократической партии, как какой-то обычный преступник. А потом он два года сквозь зубы врёт об этом всему миру. Бросает своих помощников одного за другим на съедение собакам, пытаясь спасти свою собственную задницу. Намеренное препятствие правосудию, сокрытие улик, попытка использования ЦРУ, чтобы помешать расследованию ФБР, стирание записей – это просто грязно, вульгарно и гнусно. Вся эта история – сплошная грязь. То, что можно ожидать от третьесортного политикана из Южной Филадельфии. Но тут президент Соединённых Штатов Америки. Конечно, это важно. Он сделал так много других вещей, гораздо худших, чем всё это уотергейтское дерьмо. Боже, это так чертовски иронично, что я не знаю, смеяться мне или плакать.

– Выбор за тобой, – сказал Роджер.

– О, я сделаю свой выбор. На данный момент меня не очень волнует, за что они прижмут его, главное, чтобы это случилось. Я бы отдал свою левую руку, чтобы увидеть импичмент этого сукиного сына. Чёрт, я бы отдал обе руки, чтобы увидеть его за решёткой. Там ему и место. Им всем там место. Его вице-президент оказывается вымогателем. Его генеральный прокурор – лжесвидетелем. Его госсекретарь имеет наглость принять Нобелевскую премию мира в разгар войны.

– Киссинджер?

– Ага. Ты не знал?

– Нет.

– В прошлом году, после подписания этих фиктивных парижских мирных соглашений, Нобелевский комитет присудил премию мира Киссинджеру и Ле Дык Тхо, переговорщику из Северного Вьетнама. И у Киссинджера действительно хватило наглости принять её.

– А второй не принял? – спросил Роджер.

– Нет. Он только сказал: «Эй, вы все психи. Эта война ещё не окончена». Вот это достойно, чел. А у Соединённых Штатов Америки нет собственного достоинства. Ни капли. Меня от этого тошнит.

– Тебе действительно не всё равно, да? – спросил Роджер.

– По поводу чего?

– По поводу Америки.

– Нет, больше нет. Это больше не моя страна. Никогда не была – просто мне потребовалось некоторое время, чтобы понять это, вот и всё.

– Зачем тогда ты хочешь отправить письмо конгрессмену? – спросил Роджер.

– Дай-ка ещё вина, а?

54

В тот день, когда Генри Киссинджер объявил, что мир не за горами, я готовился выступить с чтением своих поэм в «Рэтскеллере», который находился в Студенческом центре Тарблс. На чтение были приглашены пять-шесть студентов. До этого я только раз выступал на публике и очень нервничал. В тот день в октябре 1972 года я сидел в своей комнате в Уортоне, пытаясь решить, что читать, когда в дверь просунул голову Дэйв Картер.

– Слышал новости? – спросил он.

– Нет. Что случилось?

– Война почти окончена, – сказал он.

– А?

– Киссинджер сегодня объявил об этом. Они вот-вот подпишут соглашение в Париже.

– Ты так думаешь? – спросил я. – Поверю, когда сам увижу. Болтовня ничего не стоит.

– Ну, это хоть что-то.

– Посмотрим.

Мне было жаль, что мы с Дэйвом больше не соседи. Несмотря на то, что мы с ним были очень разные – я на пять лет старше, и кроме плавания и любви к литературе и поэзии, у нас было не так уж много общего, – он мне нравился, и мне нравилось делить с ним жильё. Но правила выбора были таковы, что в итоге мы оказались бы в двухместной комнате, а я не хотел ни с кем жить в одной комнате. За три года в морской пехоте мне с лихвой хватило отсутствия уединения. Так что в свой последний год я поселился в одноместной комнате в Уортоне, а Дэйв жил в двухместной комнате с другим пловцом-второкурсником в Хэллоуэлле.

Возможно, это было и к лучшему, по крайней мере, для Дэйва. В тот единственный раз, когда он накурился со мной прошлой весной, всё закончилось тем, что он отрубился в ванной. Я нашёл его распростёртым на полу, бубнящим что-то об аэропорте Филадельфии, и с большой шишкой на лбу от удара о что-то твёрдое при падении. Наверное, о писсуар. Ни писсуар, ни голова Дэйва не получили каких-либо необратимых повреждений, но это напугало нас обоих.

– Ты сегодня читаешь в «Рэт»? – спросил он.

– Ага. Ты придёшь?

– Ни за что не пропущу. Увидимся там. – Он исчез так же внезапно, как и появился, и я на некоторое время вернулся к своим рукописям. Потом пошёл ужинать, зашёл за Дениз Сойер в Пэрриш и мы вдвоём отправились на поэтический вечер.

Я задавался вопросом, правда ли, что война может скоро закончиться? Какая-то часть меня всегда верила, что это не может длиться вечно, что рано или поздно это должно закончиться. Но война продолжалась уже так долго, что та часть меня, которая хотела верить, превратилась в какой-то атрофированный бесполезный орган вроде аппендикса. Было трудно представить мир без войны во Вьетнаме.

К тому времени, когда началось чтение, тёмная подвальная комната была почти заполнена. Я слушал выступления нескольких человек, пытаясь не думать о том, как мне страшно. Затем наступила моя очередь. Я начал с поэмы о гусях и осени, прочитал пару любовных поэм и поэму о дружбе, а закончил поэмой, которую написал всего неделю назад:

Относительная вещь

Мы – те, кого вы отправили сражаться на войну,

О которой вы ничего не знали.