Порука - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

что не ладилось, так это учеба. Бригада газосварщиков уже около двух лет была коммунистической, и. повышение образования каждого ее члена стало законом. Аркадий пробовал поступить в вечерний техникум, но у него ничего не вышло: провалился на первом же экзамене.　

Собственно, он ничего другого и не ждал, потому что к экзаменам почти не готовился. В бригаде к случившемуся отнеслись снисходительно, далее посочувствовали. И Аркадий дал слово, что на следующий учебный год снова будет штурмовать вечернее отделение… «Возьму отпуск перед экзаменами, — решил он про себя, — и как следует позанимаюсь».　

Одним словом, и в учебе у Аркадия Гаева намечался сдвиг с мертвой точки. «Что ни говори, а хорошо, когда везде полный порядок», — с удовольствием подумал он. И то, что он женится, тоже порядок, но уже с другой, бытовой стороны. И, само собой разумеется, семья у него будет крепкой, дружной, на зависть всем… Он любит Снежинку, потому и спешит к ней. Когда она рядом с ним, пропадают все сомнения, стоит только заглянуть в ее спокойно мерцающие глаза и, кажется, будто в них медленно кружатся голубоватые снежинки, а ее гладкие темные волосы, собранные кверху «шалашиком» и заколотые белой пряжкой, напоминают что-то новогоднее, торжественное… И так хочется поцеловать ее. Снежинка не очень-то одобряет такие его порывы, краснеет и оглядывается по сторонам: не видит ли кто-нибудь… «Скромная, милая, чудная…», — думал он о невесте, подходя к дому на высоком фундаменте с большими окнами и добротной крышей. Летом дом утопал в зелени, но сейчас выделялся лишь темно-коричневый забор, заново окрашенный к ноябрьским праздникам, а за ним виднелись вишневые деревья с облетевшей листвой.　

Он привычно толкнул калитку, и в ответ раздался громкий лай, загремела цепь, и к забору кинулась собака. Калитка была уже заперта, и Аркадий забарабанил пальцами по шершавым дощечкам. В ответ собака подняла злобный лай.　

— Космос! Наместо! — крикнул Аркадий.　

Космос сразу же перестал лаять, узнав хозяина.　

— Кто там? — раздался голос Лукерьи Анисимовны с крыльца.　

— Я, откройте…　

— Сейчас, зятек мой, сейчас…　

Лязгнул засов, и калитка отворилась. Аркадий нагнул голову, чтобы не удариться о верхнюю перекладину, и зашел во двор. Космос, огромный и черный, натягивая проволоку, рвался к вошедшему, радостно взвизгивая. Аркадий ласково потрепал собаку за широкие короткие уши, погладил по лоснящейся спине.　

— Ну, довольно, довольно, — укооризненно покачала головой Лукерья Анисимовна.　

— Мы не часто видимся, — сказал Аркадий, обнимая собаку.　

— О невесте чего не спрашиваешь?　

— Ее разве нет дома?　

— Ждала тебя и, не дождавшись, пошла за подвенечным платьем к портнихе.　

— Я встречу ее.　

— Не надо, чай не маленькая, не заблудится.　

Аркадий отстранил от себя Космоса, направился в дом. В комнатах было душно, пахло ладаном. Аркадий снял плащ, повесил в прихожей. Лукерья Анисимовна прошла в зал, остановилась у стола, застланого белой скатертью.　

— Садись, — предложила она, указав на стул напротив себя.　

Аркадий сел и, глядя на желтые узловатые руки будущей тещи, приготовился слушать.　

— Скажи мне, — неторопливо начала Лукерья Анисимовна. — Кого собираешься приглашать на свадьбу?　

— А я уже пригласил, — ответил Аркадий и поднял голову.　

Лукерья Анисимовна недовольно поджала сухие губы.　

— Кого же?　

— Всю бригаду.　

— Я говорю о гостях. Сказано — молодо-зелено, — Лукерья Анисимовна покачала головой, повязанной темным платком, а потом решительно опустила руку на скатерть: — Сделаем, значит, так: позовешь начальника цеха, мастеров, ну, и Вильчицкого можешь… Он парень вроде бы дельный, глядишь, не сегодня-завтра инженером станет…　

Аркадий слегка нахмурился, пододвинулся со стулом ближе к столу и, наклоняясь вперед всем корпусом, сказал:　

— Правильно: Вильчицкий оканчивает институт и скоро перейдет на другую работу, и место бригадира освобождается. Кого вы думаете, мама, поставят на его место?　

— Не знаю, ангел мой…　

— А я знаю — звеньевого, Аркадия Гаева.　

— Вот по сему, значит, начальство и нужно пригласить…　

— Что же скажут тогда обо мне газосварщики, бригадиром которых я собираюсь быть?　

— Хитер ты, зятюшка, — довольно проговорила Лукерья Анисимовна, и на ее суховатом, жестком лице промелькнула улыбка. — Положим, придут и те и другие, чем потчевать будешь?　

— Об этом не беспокойтесь: деньги у меня есть, и профсоюз выделил…　

— Ну тогда зови кого хочешь, — сдалась Лукерья Анисимовна и, разгладив желтыми скрюченными пальцами скатерть, встала: — Наверно, проголодался?　

— Спасибо, я сыт, — отказался Аркадий.　

Пока они разговаривали, пришла Вика и, увидев в прихожей плащ Аркадия, влетела в комнату с радостным возгласом:　

— Как хорошо, что ты здесь! Я тебе что-то покажу…　

— Что же? — поинтересовался Аркадий.　

— Одну минуточку, — сказала Вика и скрылась в своей комнате.　

— Можно было бы и потом, — проворчала Лукерья Анисимовна, встала и нехотя пошла к дочке.　

Аркадий долго ждал. Наконец появилась Вика — в легком белом платье, с фатой, накинутой на черные волосы. Глаза ее сияли, и казалось, что в их бездонной глубине плавают крохотные снежинки, точь-в-точь, как в тот далекий вечер у новогодней елки…　

— Ну как? — спросила она, поворачиваясь кругом. — Нравится?　

Аркадий вместо ответа обнял свою Снежинку.　

— Боже ж мой! — воскликнула она. — Помнешь!　

— Да и пятно своими пальцами можешь припечатать, — недовольно заметила Лукерья Анисимовна.　

Аркадий сразу же отпустил Снежинку и угрюмо сказал:　

— Мне пора к старикам.　

— Поужинаешь, а потом пойдешь, — сказала Вика и, увидев, что он нахмурился, спросила: — Ты что, обиделся?　

Аркадий не ответил и сделал шаг к выходу, но Вика взяла его за руку и, виновато опустив глаза, тихо сказала:　

— Я не хочу, чтобы ты уходил…　

— Может быть, ему надо, зачем же задерживаешь? — вмешалась Лукерья Анисимовна.　

— Останься, Аркадий, поужинаем, — упрашивала Вика.　

— Ну что ты пристала к парню…　

— Мама, — строго оборвала Вика, — лучше подогрейте нам ужин.　

Лукерья Анисимовна сердито глянула на дочь и удалилась на кухню.　

— Так-то вернее, — сказала Вика и, привстав на носки, поцеловала Аркадия в щеку. — Ты уже не сердишься?　

— Я вообще не сердился…　

— И неправда: глаза тебя выдают.　

— Твоя мама уж слишком во все вмешивается.　

— Аркадик, дорогой, не осуждай ее. Ведь она хочет только одного — нашего счастья и, конечно, опекает нас. Для нее мы — дети.　

— Ух ты, ребенок, — Аркадий притянул к себе Вику.　

— Я вот старалась для тебя: сшила платье, прическу сделала, а ты ничего этого не заметил, а взял да и смял своими ручищами.　

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Аркадий и снова обнял Вику.　

— Пусти, Аркадий, у меня все косточки трещат! Медведь ты, и ласки твои медвежьи. Говоришь, что я Снежинка, а сам мнешь меня, как резиновую куклу.　

Аркадий глянул ей в глаза, в них стояли слезы.　

— Прости, дорогая, — виновато сказал он, опуская руки. — Это все оттого, что я