Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира - Роджер Кроули

1519–1520

«Во имя Господа и счастливого спасения. Мы отбыли из Севильи десятого августа 1519 года, чтобы открыть Молуккские острова»[41]. Этими словами начинается анонимный доклад. Судов было пять: флагманское судно «Тринидад» под командованием Магеллана, «Сан-Антонио», на которое загружены запасы продовольствия, «Консепсьон», «Виктория» и самое маленькое – судно-разведчик «Сантьяго» водоизмещением 75 т.

По словам Пигафетты, Молуккская армада отплывала под торжественные залпы орудий, корабли плавно скользили вниз по Гвадалквивиру, великой реке мусульманской Испании, между плодородных долин и прибрежных болот. Провести суда большой грузоподъемности по недостаточно глубокой реке оказалось задачей сложной. На пути к портовому городу Санлукар-де-Баррамеда приходилось лавировать между затонувшими колоннами обрушившихся каменных мостов. В порту простояли месяц, пополняя запасы провизии. «Каждый день мы сходили на берег, чтобы послушать мессу в деревушке под названием Ностра-Донна-де-Баррамеда, близ Санлукара. Перед отплытием капитан-генерал пожелал всем исповедаться и сказал, что из лучших соображений флотилия не возьмет с собой в плавание ни одной женщины»[42]. Пигафетта, новичок в мореплавании, который с неизменной симпатией относился к Магеллану как к командиру, был в предвкушении встречи с чудесами света. Для него и еще лишь для 17 членов команды Санлукар стал начальной и конечной точкой невероятного человеческого опыта.

Рис. 7. Оживленная гавань в Санлукар-де-Баррамеда

20 сентября они взяли курс на Санта-Крус-де-Тенерифе, город на самом крупном из Канарских островов, чтобы пополнить запасы и добыть смолу для конопачения судов. По словам португальского летописца Гаспара Коррейры, на Тенерифе впервые возникло ощущение грядущих неприятностей. Быстроходная каравелла доставила Магеллану донесение от Диогу Барбозы, его тестя, в котором говорилось, что ему следует быть более бдительным, следить за личной безопасностью и опасаться мятежа со стороны недовольных капитанов. Но, вероятно, он уже принял во внимание этот момент.

Раздоры в команде вскоре дали о себе знать. Когда 3 октября они отчалили от Тенерифе, стало ясно, что Магеллан не ведет флотилию изначально оговоренным курсом через Атлантику прямиком к Бразилии и не придерживается четкого распоряжения сообщать подробности маршрута капитанам и старшим офицерам; в открытом море он ведет себя исключительно своевластно. Стандартным решением было бы взять от Африки курс на юго-запад, чтобы поймать пассатные ветры и с их помощью быстро пересечь Атлантический океан. Вместо этого Магеллан вел корабли в южном направлении, вдоль африканского побережья. Португальцы обладали достаточными знаниями об исследованиях Африки, чтобы понять: пройти этим путем будет трудно. Картахена, роль которого в совместной ответственности за плавание оставалась неопределенной, потребовал разъяснений. Предоставить их Магеллан отказался, приказав просто следовать за флагманом. Этого не предусматривали инструкции, и происходящее ни в коей мере не способствовало достижению согласия. Вероятно, таким образом Магеллан намеревался продемонстрировать свои ничем не ограниченные полномочия. Тем не менее причины, побудившие его изменить курс, остаются неясными. Возможно, он сделал это, чтобы избежать встречи с португальскими судами, которые, по слухам, были отправлены на перехват, или это была стратегия, необходимая для подавления раскола. С тактической точки зрения такое решение оказалось провальным. Флотилия страдала от нескончаемых изменений погоды. Пигафетта вспоминал:

Много дней мы плыли вдоль побережья Гвинеи… при встречных ветрах, в штиль и под дождем без ветра, пока не достигли линии равноденствия, где шестьдесят дней кряду шли дожди… прежде чем мы ее достигли, на нас многажды обрушивались шквальные ветра и потоки воды… чтобы предотвратить повреждение кораблей, все паруса были убраны; и так мы дрейфовали в море, ожидая, пока закончится буря… когда шел дождь, ветра не было. Когда светило солнце, наступал штиль[43].

Во время одной из бурь Пигафетта наблюдал явление «огней святого Эльма» – яркие электрические вспышки синего света, потрескивавшие на верхушке мачты. Суеверные моряки посчитали, что их посетили святые покровители. Люди с рыданиями падали на палубу. «Когда этот благословенный свет уже покидал нас, он был столь ослепительно ярок… что все мы застыли в изумлении и взывали к милосердию. И действительно, мы уже думали, что нам конец, но море внезапно успокоилось»[44].

Противостояние с Картахеной продолжалось. Магеллан никак не объяснял происходящее, не делал попыток делиться информацией, не проявлял ни малейшего желания выполнять приказания Карла. Внутри флотилии шла вялотекущая партизанская война между более многочисленной испанской группировкой и завербованными Магелланом португальцами. Росло напряжение, вызванное тем, что неограниченная власть сосредоточена в руках одного человека. Картахена пускал в ход намеренные оскорбления. В рамках ритуала, призванного сплачивать флотилию, в конце каждого дня корабли должны были выстраиваться перед флагманским судном с формальным приветствием: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал и кормчий, и добрую команду»[45]. В эпоху Возрождения представители высших классов весьма щепетильно относились к титулам, и когда Картахена стал демонстративно называть Магеллана просто «капитаном», это вызвало раздражение. Более того, начало этому положил даже не сам Картахена, а помощник боцмана. В ответ на выговор от Магеллана Картахена заявил, что отправит произносить ежевечернее приветствие юнгу. В течение следующих трех дней он вообще отказывается отдавать рапорт.

Тогда же разразился новый дисциплинарный скандал. Капитан «Виктории», сицилиец по имени Антонио де Саломон, был уличен в акте содомии с каютным юнгой. За такое полагалась смерть, однако для этого необходимо было обвиняемого официально предать морскому суду. Всем капитанам приказали собраться на «Тринидаде» в капитанской каюте. Настало время соперничающим группировкам встретиться лицом к лицу.

Очевидно, что следующий шаг Магеллан продумал заранее. Когда Картахена вновь поднял вопрос о руководстве и маршруте плавания, Магеллан был во всеоружии. Он схватил противника за горло и посадил в трюм под арест. Командовать «Сан-Антонио», самым большим судном флотилии, он поручает своему родственнику Алвару де Меските. Картахену он собирался высадить в Бразилии, но его отговорили. В итоге надзор за Картахеной поручили осуществлять Гаспару де Кесаде, тоже кастильцу, под клятвенное обязательство держать его под стражей. Магеллан нейтрализовал своего сокомандующего. В записях Пигафетты об этом нет ни слова. Он проводил время за ловлей акул и наблюдением за жизнью птиц на океанских просторах.

Что бы ни заставило Магеллана изменить курс – возможно, так и не появившаяся португальская флотилия, – одной цели он точно добился. Он намеренно спровоцировал открытое столкновение и укрепил свой авторитет единоличного командующего перед вечно недовольными испанцами. Но цена оказалась высока. На путешествие, которое можно было совершить за шесть недель, ушло три месяца. Это вынудило команду терпеть неоправданные лишения, израсходовать ценные запасы, вдвое сократить рацион питания, к тому же доверие оказалось подорвано. Разногласия все еще тлели, когда корабли приблизились к побережью Бразилии, ведомые португальским лоцманом Жуаном Лопешем Карвальо, который провел здесь четыре года. Они сошли на берег на мысе Сан-Агустин, севернее Рио-де-Жанейро,