Развод с тираном - Александра Салиева

— Она почти заснула, но услышала звонок и будто поняла, что пришёл кто-то важный, — говорит мать Регины.

Не громко. Без лишних эмоций. Просто как факт.

Я киваю. Я не умею говорить “спасибо” так, чтобы это не звучало как одолжение, поэтому молчу. И снова заставляю себя вспомнить, зачем я здесь.

Регина ждёт у двери, уже снова вся в своём привычном в моём присутствии напряжении. Я вижу, как она держит спину слишком ровно, как будто на неё сейчас что-то нападёт. Как будто от моего настроения зависит её безопасность. И это самое страшное: раньше я гордился тем, что от меня многое зависит. Теперь нет. Возможно, именно этим я её и сломал.

— Поехали.

Регина кивает. Без улыбки. Без “да”. Просто кивает, как человек, который подписывает документ, не прочитав мелкий шрифт, но готовый в любой момент вырвать лист из рук, если вдруг что-то пойдёт не по плану.

Дорога до театра занимает всего пятнадцать минут, но внутри меня эти минуты тянутся вечностью. Я веду аккуратно, без резких манёвров. Музыку не включаю. Тишина между нами, как отдельная вселенная, в которой я могу слышать, как дышит моя жена.

— Если ты передумала или уже жалеешь… — произношу, не глядя на неё, потому что если посмотрю, то не выдержу. — Мы можем развернуться.

Она усмехается коротко, без радости.

— Поздно уже. Я собралась.

— Это не “поздно”, принцесса, — говорю спокойно. — Это “ты так решила”.

На моё замечание она молчит, но в этом молчании что-то меняется. Не теплеет — нет. Просто тишина между нами перестаёт быть такой колючей.

20.2

Театр встречает нас светом, бархатом и запахом дорогих духов. Люди вокруг улыбаются, смеются, обсуждают постановку. У них жизнь. Обычная. Она не сломана. И от этого почему-то ещё тяжелее, будто я привёз Регину не на свидание, а в чужую, совершенно неуместную для нас нормальность.

Я беру билеты, отдаю верхнюю одежду в гардероб. Регина рядом, и это одновременно моя боль и лекарство. Она не держится за мой локоть, как раньше. Не смотрит на меня. Но идёт рядом. И это уже что-то.

По крайней мере, всё лучше, чем ничего…

В зале мы садимся на свои места. Я специально выбрал так, чтобы ей было удобно: ближе к проходу, чтобы она не чувствовала, будто её “зажали”. Теперь я замечаю и запоминаю такие мелочи, как новый язык, на котором нужно говорить с ней. Язык уважения к её выбору и свободе.

Первые минуты спектакля Регина сидит напряжённо, будто ждёт, что я сейчас наклонюсь и начну что-нибудь шептать, как раньше. А я не делаю ничего. Смотрю на сцену. Стараюсь дышать ровно. Пальцы держу на подлокотнике, не на её колене, не на её ладони, как бы того хотелось. И чувствую, как мне физически трудно не взять то, что я привык считать своим.

В какой-то момент она смеётся. Не громко, коротко, почти неслышно. Сцена на мгновение для меня замирает, отходит на второй план, актёр спектакля тоже выдерживает паузу, и в этой паузе её смех звучит особенно живо. По-настоящему. Именно поэтому я поворачиваю голову раньше, чем успеваю себя остановить. Профиль в мягком боковом свете вырисовывает линию скул, чертит тень от ресниц, уголок губ ещё не успел опуститься. В этот момент моя жена выглядит не женщиной, которую я когда-то очень сильно обидел, а той самой, в которую влюбился с первого взгляда. Лёгкой. Честной. Не надевающей непробиваемую незримую броню, защищаясь ею от меня.

В груди резко, болезненно сжимается, как удар под дых. Я не отвожу взгляд сразу. Позволяю себе лишнюю секунду. Хотя бы одну.

Она чувствует это моментально.

Её улыбка исчезает почти мгновенно. Плечи развернуты иначе, спина становится прямее, лицо — нейтральным, будто надела маску обратно.

— Что? — спрашивает тихо, с лёгким раздражением, не поворачиваясь полностью. — Я мешаю?

Усмехаюсь на такую нелепицу.

— Нет, — отзываюсь. — Совсем нет.

Она всё-таки смотрит на меня — быстро, настороженно.

— Тогда почему ты так смотришь?

Я медленно выдыхаю. И признаю, как есть:

— Любуюсь.

Она отводит взгляд обратно к сцене. Ладошки цепляются за подлокотники до побеления кончиков пальцев.

— Не преувеличивай. Я и раньше смеялась. И любоваться там было нечем.

— С тех пор, как перестала в моём присутствии, ещё как есть, — не соглашаюсь с ней.

Слова повисают между нами. Регина не отвечает сразу. Я вижу, как напрягается её челюсть, как она сглатывает, будто загоняет что-то обратно внутрь себя с титаническими усилиями. И жалею, что вообще поднял эту тему, когда всё же слышится от неё:

— Ты опять всё сводишь к себе.

Она говорит тихо. Без злости. Но слова режут хуже тупого ножа. Приходится приложить очередные усилия, чтобы совладать с собой и вернуть внимание к сцене. Мы оба смотрим туда. Актёры говорят что-то о любви, о выборе, о том, что нельзя вернуть. Ирония почти издевательская.

А я начинаю искренне ненавидеть театр…

Проходит несколько минут. Регина шевелится, поправляет платье на коленях, чуть смещается в кресле. И в этот момент наши пальцы касаются.

Случайно.

На долю секунды.

Но и того хватает, чтоб по мне будто пустили ток. Привязали к электрическому стулу. Приговорили. Казнили.

И чтоб я реально подох…

Но на деле я даже не дёргаюсь. Не сжимаю. Не пытаюсь поймать или удержать. Просто оставляю руку там, где она есть, давая моей принцессе самой решить — это ошибка или допустимая слабость. Она тоже не отдёргивает пальцы сразу. Скорее всего вовсе не по тем же причинам, а чтоб на деле доказать, что моя близость никак не влияет на неё.

Возникшая пауза — тонкая, напряжённая, как натянутая леска. Ещё чуть, и всё лопнет, разорвётся раз и навсегда. “Можно” и “нельзя” сходятся в одной точке. В этот самый миг. Я чувствую тепло её кожи сквозь ткань подлокотника, чувствую, как её пальцы едва заметно дрожат.

— Это случайно, — говорит она почти неслышно, не глядя на меня.

— Знаю, — отвечаю так же тихо.

Её пальцы медленно и аккуратно отодвигаются. Не рывком. Так обычно действуют перед лицом хищника, чтоб не спровоцировать его на атаку. А я в этот момент — именно что он.

Как же хочется просто схватить и присвоить. Сказать, чтоб перестала уже страдать ерундой. Просто признала, что не только она мне, но и я ей нужен. Хотя последнее — слишком громкое заявление с моей стороны. Даже в мыслях. Я ведь даже в этом уже не уверен. Видно, как ей