Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

«Проницательный реализм» будущей эстетической мысли невозможен без ухода от идеологии атеизма, в которой игнорируется «двоемирие» реальности. История творчества, «озарений», история технологий демонстрирует распространенный факт происхождения фундаментальных знаний посредством сна, сновидений, измененных состояний сознаний. Шельмование религии как якобы «веры в сверхъестественное» искажает реальную картину мира, в которой религия является формой дипломатии между двумя половинами двоемирия (чем и обусловлено изначальное появление символов). Рано или поздно, но должно придти понимание того, что религия есть конкретная дипломатия с абстрактным соседом. Когда народ (включая, естественно, всех деятелей искусства) выпадает из личного общезначимого общения с абстрактным соседом, церковь превращается в секту, а искусство в сектанство (под видом школ, направлений, объединений и пр.).

Как показывает этнография, в мифологии народов мира большая часть персонажей по отношению к человеку зловредна. Реальная дипломатия по отношению к зловредным персонажам трансцендентной реальности требует консолидации человечества, в том числе эстетическими средствами. Всё это уже было в истории человечества, так что «надлом», совершенный Европой в её буржуазном увлечении, предстоит исправить и избавить искусство от фиглярства. Проблема будущего для человечества связана не с теократией, о которой задумывался Вл. Соловьев, не с возрастанием роли церкви для школы и государства, а с развитием реальных дипломатических взаимоотношений в рамках «двоемирия», доступных в настоящем творческом опыте с рефлексией познания и самопознания (С. Кьеркегор). Без дипломатических отношений с трансцендентной реальностью история любой цивилизации становится демоничной, ярким примером может служить гитлеризм (расчеловечивание). В «Поучениях» Владимира Мономаха есть важный совет: «Страх божий превыше всего». Этот совет важен именно для установления дипломатических отношений с сильным и опасным соседом, игнорирование которого гарантирует поражение. Адольф Гитлер начинал «свою борьбу» как человек, вел её как демон, а закончил как позор нации. Наши педагоги разучились в детях видеть одержимость, наше общество разучилось в политике видеть начало демонизма. Поздно сетовать на «культ личности» или недальновидность законодателей, на отсутствие «проницательности», основы которой были подорваны еще эстетическим демонизмом, поправшем для начала раму, сцену, трибуну, кафедру и слово. Увидеть в искусстве демонизм (в отличие от платоновского «священного безумия от Аполлона») – тогда, когда тот только появляется – вот задача ближайшего будущего для эстетической науки. Эстетика должна развернуться лицом к духовности – не светской или конфессиональной, – а к духовности «двоемирия», на границе половинок которого балансирует человек в своей героической и повседневной жизни.

Музей: проблемы такта и вкуса

«Матисс нам был нужен, чтобы окончательно поверить в икону»

А. В. Бакушинский

Разговор о философии музея я начал бы с детского вопроса: является ли музеем, например, зоопарк? В зоопарке есть научная организация всего предприятия, начиная с табличек под экспонатами и кончая информативным сопровождением экскурсий. Если зоопарк – это музей, то возникает встречный детский вопрос: а тюрьма, где в клетках содержатся не звери, но экземпляры преступного, порой ачеловеческого, мира – тоже музей? Очевидно, что в наше повседневное представление «музея» не входит сопряжение музея с жизнью (даже тех, кто её не достоин). Вот если экспонатами становятся не живые леопарды, олени и львы, а их шкуры, чучела, то представление о «музее» не пострадает – есть же «зоологический музей».

Однако, музей в его культурном восприятии – это не хранилище останков, не мавзолей для старья. Антиномия музея: не жизнь, но и не мавзолей, – наталкивает философскую мысль на неожиданное сравнение, допустим, с баней. Какую бы культуру бани мы не брали: финскую, русскую, римскую, турецкую, – при всем разнообразии форм общения одно обстоятельство остается неизменным: в бане не принято разглядывать обнаженную натуру соседей. В банях общаются, очищаются, но не глядят по сторонам, не разглядывают посетителей. В бане сформирована культура скромности взгляда – и это обстоятельство чрезвычайно актуально для анализа музейного приобщения к истории.

К сожалению, музей сам провоцирует на нескромность взгляда. Вот, например, коллекция дамских ювелирных украшений. Женщины не раскладывают свои украшения по столам на радость любопытствующим гостям. Нет, их хранят вдали от чужих глаз, в ларцах и шкатулках с музыкой, а гостям демонстрируют изящные персты и ланиты, выи и талии, чело и запястья, – внимание к которым привораживается блеском благородных металлов и сверканием самоцветов. Но вот уже нет рук и ланит, а в музее разложены в порядке мясопродуктов заурядного гастронома сокровенные принадлежности украшений женской телесности. Музейная витрина звучит голосом Эхо: «…дельфин будет жить, а я умру» (С. Шнуров, группа «Ленинград»). В музейном доме многое не скромно, бесстыдно, интересно, позорно, захватывающе. Музей по части разыгрываемых страстей плавно переходит в вуайеретический театр истории, сопровождаемый девиантными чувствами превосходства и власти над ушедшими в Лету.

По большому счету музей, конечно, не место для тех взглядов, в которых мерцает подглядывание: из-за угла, в щелку, в замочную скважину, искоса, в наглую прямо. Дело, конечно, не в движении глаз или в специфике интереса. Дело в точке зрения, точнее, в выборе точки зрения. Чтобы пояснить, как рождается тактичность музейного взгляда, вспомним банальный урок детства: «Посмотри на себя со стороны!», – не раз призывали каждого из нас. Эгоцентризм не приветствовался теми, кому мы обязаны своим воспитанием. Но в музее нет воспитателей, так что, наивно забыв про уроки детства, многие начинают смотреть по сторонам исключительно эгоцентрично. Между тем, на музейные экспонаты нельзя смотреть из своего тела, надо смотреть со стороны. С чьей стороны? – Во всяком случае, не со своей, не с короткой дистанции фамильярного «я». На экспонат надо смотреть, во-первых, издали, независимо от расстояния до витрины. Экспонат рядом, но он далеко, очень далеко. Его не потрогать руками не потому, что в музее это запрещено (поймают – накажут), а потому что он сам по себе существует только вдали. Вблизи не он, а его мертвый муляж. Не рассматриваем же мы картины импрессионистов с расстояния поедаемого бутерброда. Во-вторых, на каждый экспонат надо смотреть со стороны того целого, часть которого он представляет собой. Увидеть по части целое, а через целое часть, и так много раз в отношении одного и того же экспоната. До тех пор, пока экспонат не заговорит, не начнет сам рассказывать свою историю. Вещи говорят с нами, особенно старые. Чаще всего это мы не готовы их слышать. Вещи говорят с нами не словами, но очень древним языком путем привлечения внимания, тем самым, каким природа очаровывает наши взоры радугой, белоснежными вершинами, бурной волной. Как в китайской поэзии:

«Я смотрю на горы,

Горы смотрят