Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

Практикуемый в образовательных учреждениях термин «дополнительное образование», под которым понимается существование музыкальных школ, училищ искусств, спортивных секций, домов народного творчества, – является на настоящий момент совершенно устаревшим. Деление образования на «основное» (то есть нацеленное на стандартный набор профессий) и «дополнительное» (нацеленное на особые профессии) с точки зрения теории образования вряд ли можно признать состоятельным. Почему литература – основной предмет, а музыка – дополнительный? В античной педагогике было прямо наоборот. Точно так же, почему ботаника – основной предмет, а хореография – дополнительный? В аристократической культуре было прямо наоборот. По идее основными предметами должны быть те, которые необходимы для культуры, а дополнительными – те, которые необходимы для профессии. Дополнительным образованием следовало бы называть «школу химии» или «школу математики», – куда бы ходили все желающие после посещения общеобразовательной школы, которая должна быть в первую очередь общекультурной школой.

В практикуемой системе образования такие понятия, как «урок пения», «урок музыки», «урок рисования», «урок танцев», «урок физкультуры», «урок труда» имеют совершенно выхолощенное содержание. О том, что урок танцев есть урок развития ума – наряду с геометрией или тригонометрией, а урок музыки есть и урок развития фонетического слуха, без которого изучение иностранных языков почти обречено на провал, – об этом нет и речи. Чтобы вернуть исторический смысл урокам труда, физкультуры, хореографии, вокала, музыки, иностранных языков – достаточно обратиться к истории придворного общества, к истории аристократического образования, будет ли это античный Рим, двор Людовика XIV или ассамблеи Петра Первого.

Если взглянуть на историю России под углом зрения аристократического воспитания, то немое удивление вызывает поразительный неаристократизм политической власти во все времена государства российского. Удручающие поражения русско-турецкой войны и русско-японской обусловлено невероятной степенью коррупции в армии. Аристократ, между прочим, тем отличается от дворянина, что аристократ не берет взяток. Аристократизм – это не сословное понятие, это явление культуры, при котором, повторюсь, вооруженная власть добровольно опирается на нравственность, ибо при этом открывается совершенно особенный мир: яркий, возвышенный, роскошный – и при этом несводимый к быту и комфорту. Аристократизм – это определенное видение мира. Поэтому можно быть аристократом, не будучи дворянином, и быть дворянином, не будучи аристократом. В России дворянство процветало, аристократизм хирел – начиная с рюриковичей. Женолюбивый князь киевский Владимир, крестивший Русь, вполне мог не расплатиться с дружиной после удачного военного предприятия, отпуская дружинников со словами «ну, идите по домам, по дороге что-нибудь прихватите». В нашей истории очень мало внимание уделяется тому, что мы гордо именуем «викинги». Между тем, слово «викинг» по своей семантической аксиологии близко слову «проституция». Проституцией занимаются женщины при наступлении денежной безысходности, а викингом – мужчины. Викинг ориентирован на деньги любой ценой: запугиванием, шантажем, жестокостью. Российское государство изначально формировалось в тесном сотрудничестве с датско-скандинавсом викингом (пиратством). Именно поэтому российская государственная власть изначально оказалась чуждой ценностям аристократизма.

Ситуацию в России к лучшему не изменить политически, но можно изменить путем аристократизации всей системы образования, от детских садов до институтов послевузовского образования. Этой же цели должно служить искусство. Можно сформулировать некий в принцип в подходе к проблемам образования: из всех возможных вариантов управления, руководства, учебных программ и методов педагогического воздействия надо выбирать те, что более аристократичны по своему духу и истории.

Заключение

«Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью»

Ф. Ницше

В заключение работы, ориентированной более на стиль академического исследования, хотелось бы выразить личное отношение к той ситуации, которая исторически сложилась вокруг проблем эстетики. Эстетическая мысль силой обстоятельств оказывается в тренде самых разных усилий в области философии истории, противостояния религии и науки, традиций школьного образования или традиций научных школ. Многие общепризнанные вроде бы концепции не имеют достаточных оснований, между тем именно они определяют общественное мнение. Остановлюсь на одиозных случаях.

К концу XX века тезис Й. Хейзинги, высказанный в 30-е годы, «игра старше культуры», облетел весь мир и стал догмой для всех университетов мира. Защищались диссертации, выстраивались образовательные программы, обосновывались политические концепции, оправдывались модели сексуальных отношений; само будущее цивилизации представлялось набором игр и игрового поведения. Между тем, тезис Хейзинги с исторической точки зрения абсолютно ложен. Голландский культуролог под игру подвел все: игры щенят, футбол, колебания цен на бирже, театр, патефон, танец, кружащиеся снежинки. При этом отказал шахматам. Аргументация тезиса «игра старше культуры» сводилась к указанию на то, что щенки играли до возникновения человека. Что значит «играли»? А, может, упражнялись, тренировались, дурачились, были под воздействием процессов ускоренного метаболизма? Хейзинга принципиально не различал игру и дурачество, именно поэтому отказал в игре шахматам. Конечно, дурачество действительно имеет место в человеческой культуре; оно канонизировано, например, в многочисленных «праздниках дураков», в цирковой клоунаде, в частушках и ярмарочных балаганах. Но «смеховый мир» и «мир игры» лишь пересекаются между собой, имея совершенно разную природу. «Серьёзное», вопреки мнению Хейзинги, противостоит не игре, а именно дурачеству; по этой причине в игре всегда есть серьезные моменты. В человеческом обществе дети склонны к дурачеству; иногда к нему склонны по другим причинам взрослые и люди в преклонных годах. Но игра не возникает из дурачеств: дурачиться перестают – и все, оно имеет начало и имеет конец. Игра в человеческом обществе возникает только после того, как возникает странный феномен приключения – добровольного риска ради самопознания. Ранним архетипом приключения была дорога, дорога за пределами обжитой или безопасной территории. В системе традиционной культуры дорога принадлежит мужчинам, поэтому приключение становится уделом мужчин. У женщин аффективным аналогом приключения становится домашний игровой досуг, организованный вокруг «случая»: жребий, прятки, догонялки, загадки. Феномен игры создан женщинами, и лишь потом транспонирован в формы сначала детского поведения, а потом и мужского: это карты, шашки, шахматы, спорт. Игра в детской культуре стала альтернативой непроизвольному дурачеству: с правилами, честью, справедливостью. Только после этого возник сам феномен «детской игрушки». Первобытной культуре феномен «детской игрушки» не известен: дети с сызмальства были заняты освоением своего ландшафта и «орудий труда» взрослых.

Другим одиозным примером может служить известная концепция «естественно-исторической роли труда в процессе превращения обезьяны в человека». Классики марксизма познакомились с этнографическими знаниями лишь на склоне лет, а историей древних цивилизации до Эллады и Рима вообще не интересовались, отбросив их в сторону под названием «азиатский способ производства». В трудовой концепции антропогенеза досуг стал «надстройкой», а ритуалы и вовсе попали в область «опиума народа». Между тем, исторически