Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

не могут давать присяги («сакраментум») императору, поскольку они уже присягнули Христу. В полемике с римской администрацией первые христиане стали именовать себя «милитес Деи», то есть «солдаты, или воины, Бога», а свой молитвенный образ жизни стали называть «службой», «милицией» [Флори, 1983]. Нормы нравственного поведения первоначального «духовенства» напрямую заимствовались именно у аристократии. Верность, стойкость, честь, отвага, готовность умереть за командира (Христа) – все эти качества являют собой воинские доблести, привнесенные в религиозную службу из аристократии. Со временем истоки аристократической нравственности «воинов Бога» подзабылись, и стали говорить о «духовности» как якобы чисто религиозном феномене. Между тем, феодальное развитие общества реконструировало аристократические образцы поведения, которые в противоположность господствующей религии стали называть «светской духовностью». В результате сам термин «аристократизм» оказался прикрытым несколькими слоями: «духовность», «светская духовность», а позднее еще двумя слоями «народность» и «интеллигенция». Все эти прикрывающие аристократизм термины являются в известной степени мистификациями. Они уместны в пропагандисткой практике, но не уместны в теории, в том числе педагогической.

Три-четыре столетия назад отцы европейской педагогики упорно бились за то, чтобы образование молодых аристократов не было излишне аристократичным. Дж. Локк настаивал на обучении географии, бухгалтерии и токарному ремеслу. В настоящее время ситуация изменилась совершенно противоположным образом: надо настаивать на аристократической составляющей в любой системе образования. Можно сказать, что существующие системы образования настолько не совершенны, насколько они не аристократичны. Наша общеобразовательная школа просто глумится над теми предметами, которые изначально появились благодаря направленности на аристократизм.

Работа на токарном статье – это в высшей степени аристократическое занятие, но в нашей школе оно приравнено к поденной работе токаря на грязной мануфактуре. В боксе есть великая аристократическая составляющая, но в общеобразовательной школе ему отводится роль «секции». Сама идеология уроков труда и уроков физической культуры убого ущерблена в угоду неквалифицированному труду на производстве или в армии. Совершенно исчезло из школьного образования общение с животными, между тем боевой конь являл собой пример верного друга. Наша школа – ни начальная, ни средняя, ни высшая, – совсем не знает хореографии, как будто никогда не была знакома с суждением Лукиана: «…в прочих зрелищах проявляется лишь одна сторона человеческой природы: либо его душевные, либо телесные способности. В пляске же неразрывно связано и то, и другое: её действие обнаруживает и ум танцора и напряженность его телесных упражнений. И что самое важное, в пляске каждое движение преисполнено мудрости, и нет ни одного бессмысленного поступка» [Лукиан,1991, c.598. В подтверждение Лукиан ссылается на Сократа: «Сам Сократ, мудрейший из людей… не только отзывался с одобрением об искусстве пляски, но и достойным изучения его почитал, высоко ценя строгую размеренность, изящество и стройность отдельных движений и благородную осанку танцующего человека… Между тем Сократ видел лишь начало искусства, еще не развившегося тогда до совершенной красоты. А если бы увидел Сократ тех, кто поднял пляску на огромную высоту, я уверен, он оставил бы все остальное и признал, что детей прежде всего надо учить именно пляске» [Лукиан, 1991, с.588]. В заключение своего трактата «О пляске» Лукиан пишет: «Помнишь, Гомер говорил о золотом жезле Гермеса, что он им

сном чарует очи людские

И отвергает сном затворенные очи у спящих.

То же самое делает и пляска: она завораживает взоры и в то же время заставляет бодрствовать и будит мысль каждой подробностью своего действия» [Лукиан, 1991, с.604].

Понятно, что уход цивилизации от аристократизма связан с развитием цивилизации по техногенному пути. Техногенная цивилизация проходит ряд этапов развития: сначала наблюдается орудийное использование человека и животных, затем появляются машины, машины превращаются в автоматы, а автоматы приводят к информационным технологиям. На этом логика развития техногенной цивилизации становится исчерпанной. Индустриальное общество переходит к стадии пост-индустриального общества, а пост-индустриальное общество рано или поздно должно инкорпорироваться в культуру, в свое время возникшую благодаря аристократии. Недаром Н. А. Бердяев писал о новом средневековье.

В техногенной цивилизации культура постоянно вытеснялась трудом в сферу досуга, в том числе профессионального обслуживания досуга (искусство). Ограничение сферы досуга означало ограничение сферы культуры, вплоть до её дегенерации. Дегенерация культуры (личной, семейной, корпоративной, народной, гражданской) с одновременной эскалацией занятости трудом (заработком, карьерой, повышением социального статуса) приводило и до сих пор приводит к феноменам «одномерного человека» (Г. Маркузе), «профессионального идиотизма» (К. Маркс), «полуобразованности» (Й. Хейзинга), к «психопатическим акцентуациям» (П. Б. Ганнушкин).

В условиях дегенерации культуры (при техногенной цивилизации) рост профессиональной образованности и нравственного совершенствования («воспитания») наталкивается на жесткие социальные препятствия, приводящие к инверсиям деловой активности: знания без способностей, способности без знаний, власть без ответственности, ответственность без свободы, талант без карьеры, карьера без таланта. Школа дает знания, но забирает способности; работа дает деньги, но забирает здоровье; карьера повышает статус, но разрушает семью; церковь заботиться о нравственности, но искажает мировосприятие.

В истории техногенной цивилизации культура сохранялась, развивалась и совершенствовалась только в тех социальных группах, которые имели традиционные формы образованного досуга (аристократия, рыцарство, духовенство, дворянство, а так же горожане и земледельцы – при наличии достаточного количества светских и религиозных праздников, включая «языческие»).

Многозначный термин «культура» применительно к педагогике должен подвергнуться концептуальному ограничению. Конечно, можно говорить о культуре войны, культуре производства, культуре вероисповедания; можно всё, что не есть «природа», называть «культурой». И это правильно, но только не в отношении теории образования. В теории образования понятие «культура» следует противопоставлять понятию «знание». Например, можно знать стихотворение (знать текст, автора), но не уметь декламировать, или уметь декламировать, но не к месту. При противопоставлении знания и культуры вполне возможны ситуации, о которых Н. Буало сказал «лучше невежество, чем ложное знание».

Наша техногенная цивилизация совершенно исказила слово «досуг». Термин «досуг» в повседневной речи означает свободное время после работы. Между тем, история терминологии выводит на совершено иные смыслы «досуга». В Др. Греции досуг – «схолиа» – является истоком слова «школа», а слово «симпосион» – пирушка хорошо образованных людей («симпозиум») – явно относилось к досуговой деятельности; в средневеком обществе слова «цех», «гильдия» означали культурные корпоративные вечеринки людей одной профессии (с флагами, эмблемами, костюмами, речами, песнями). Правильно организованный «корпоратив» рассматривался как важнейшее средство совершенствования профессии, причем в разных аспектах: технологическом, личностном, коммерческом, мировоззренческом, национальном. Для теории образования важность термина «досуг» определяется тем, что досуг является естественном звеном, связующим воедино образование и культуру. Например, песня, которая поется на досуге, является культурой, не переставая, естественно, быть знанием (слов, музыки, интонации). Но та же самая песня, исполняемая в рабочее или учебное время по программе, для кого-то и под кого-то, – является только знанием. В теории образования понятийное значение термина «досуг» необходимо расширить до «культуры», в то же время понятийное