«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

опубликовал в 1997 году в журнале «Новый мир». Первый донос, рассмотренный Лидией Яновской, – это донос от 14 марта 1936 года (то есть на пятый день после редакционной статьи в «Правде» «Внешний блеск и фальшивое содержание» по поводу спектакля «Мольер»), и второй – от 7 ноября того же 1936 года.

Сначала Яновская даёт общую оценку этих доносов, считая их, в целом, доброжелательными, потом приводит их текст с небольшими сокращениями и после этого высказывает предположение, кто же тот «конфиденциальный источник», который написал эти доносы. При этом в конце Яновская указывает, что даже доброжелательный донос – это всё равно донос.

«Это не классические доносы. Они написаны точно и литературно, с полным пониманием обстоятельств и темы. Они рисуют Булгакова таким, каким я давно знаю его».

Лидия Яновская знакома с Булгаковым не была, она – как и любой из нас – имеет своё мнение о писателе по его произведениям. Далее в книге Яновской идёт текст первого доноса, датированного, напомню, 14 марта 1936 года.

«Сам Булгаков сейчас находится в очень подавленном состоянии (у него вновь усилилась его боязнь ходить по улице одному, хотя внешне он старается её скрыть). Кроме огорчения от того, что его пьеса, которая репетировалась четыре с половиной года, снята после семи представлений, его пугает его дальнейшая судьба как писателя… Он боится, что театры не будут больше рисковать ставить его пьесы, в частности, уже принятую Театром Вахтангова «Александр Пушкин», и, конечно, не последнее место занимает боязнь потерять своё материальное благополучие.

В разговорах о причине снятия пьесы он всё время спрашивает: «Неужели это действительно плохая пьеса?» и обсуждает отзыв о ней в газетах, совершенно не касаясь той идеи, которая в этой пьесе заключена (подавление поэта властью). Когда моя жена сказала ему, что, на его счастье, рецензенты обходят молчанием политический смысл его пьесы, он с притворной наивностью (намеренно) спросил: «А разве в «Мольере» есть политический смысл?» и дальше этой темы не развивал. Также замалчивает Булгаков мои попытки уговорить его написать пьесу с безоговорочной советской позиции, хотя, по моим наблюдениям, вопрос этот для него самого уже не раз вставал, но ему не хватает какой-то решимости или толчка…»

Второй донос, который рассматривает Лидия Яновская, датирован 7 ноября 1936 года.

«Я, оказывается, – говорил Булгаков дома, – похож на человека, который лезет по намыленному столбу только для того, чтобы его стаскивали за штаны вниз для потехи почтенной публики. Меня травят так, как никого и никогда не травили: и снизу, и сверху, и с боков. Ведь мне официально не запретили ни одной пьесы, а всегда в театре появляется какой-то человек, который вдруг советует пьесу снять, и её сразу снимают. А, для того чтобы придать этому характер объективности, натравливают на меня подставных лиц… Ведь я же не полноправный гражданин… Я поднадзорный, у которого нет только конвойных… Если бы мне кто-нибудь прямо сказал: Булгаков, не пиши больше ничего, а займись чем-нибудь другим, ну, вспомни свою профессию доктора и лечи, и мы тебя оставим в покое, я бы был только благодарен.

– А может быть, – добавил Булгаков, – я дурак, и мне это уже сказали, и я толком не понял».

Далее Яновская задаётся вопросом:

«Кто же приходил в дом Булгакова с «женой»? С женщиной, которая чувствует себя так свободно, что может сказать Булгакову, явно на «ты»: «Твоё счастье, что рецензенты обходят молчанием политический смысл твоей пьесы».

После этого Лидия Яновская приводит ход своих рассуждений:

«Нужно внимательно отвести всех, кто приходил в одиночестве… Потом тех, кто приходил в обществе молчаливых, сдержанных женщин… Исключить Лямина. 7 ноября, когда пишется второй донос, Лямин на каторге, в запредельном Чибью… Исключить Павла Попова. В 1936 году он с женой, Анной Ильиничной Толстой, подолгу живёт в Ясной Поляне, у Булгакова бывает редко, сохранились письма – Попова к Булгакову, Булгакова к Попову…

Кто же?

Евгений Калужский? Артист МХАТа Калужский бывает у Булгаковых часто, он муж Ольги, сестры Елены Сергеевны. Пытаюсь и никак не могу побороть желаемое «нет».

Или наш добрый знакомый Сергей Ермолинский, бывающий здесь с Марикой?

…И я, погружаясь в мир доносов, продолжаю всматриваться в лица булгаковских друзей, оскорбляя подозрением каждого. Хотя соглядатай среди них только один. И может быть, по принуждению…»

В своих рассуждениях Лидия Яновская склоняется к тому, что прообразом Алоизия Могарыча является Сергей Ермолинский. Позднее, в письме другому исследователю жизни и творчества Михаила Булгакова, Юрию Михайловичу Кривоносову, она подтвердила своё мнение, полностью согласившись с выводами Юрия Михайловича, который, как он считает, доказал, что секретным сотрудником, с которого срисован образ Алоизия Могарыча, является Ермолинский.

А вот ещё один булгаковед, Борис Соколов, не сомневается, что Алоизий Могарыч срисован Булгаковым не с Ермолинского, а с актёра МХАТа Калужского. Об этом Соколов пишет в своей книге «Тайны «Мастера и Маргариты». Расшифрованный Булгаков»:

«Опасения Булгакова насчёт Ермолинского были безосновательными. В декабре 1940 года последний был арестован, и в ходе допросов, как свидетельствуют их опубликованные протоколы, связи Сергея Александровича с НКВД никак не проявились… Насчёт Ермолинского Булгаков ошибся. Тот его не продавал. А вот настоящего Иуду в своём окружении так и не выявил… А вот главную змею на своей груди он так и не заметил. Судя по опубликованным донесениям осведомителей НКВД, сексотом, плотно опекавшим Булгакова, скорее всего, был Евгений Васильевич Калужский, актёр МХАТа и свояк Булгакова…»

Юрий Кривоносов с мнением Бориса Соколова не согласен, о чём сказано в его книге «Михаил Булгаков и его время»:

«Что значит «скорее всего»? Что это? То ли он что-то украл, то ли у него что-то украли?!

Непонятно, зачем было бы НКВД выявлять связь Е<рмолинского> с НКВД? Если таковые были, то им они были известны. И в протоколах это отражено быть не могло. Тем более что имена своих осведомителей они хранили (да и сейчас продолжают хранить) за семью замками».

Подозрения у булгаковедов по поводу Ермолинского появились, после того как стало известно, что незадолго до смерти Михаила Булгакова Сергей Ермолинский, который к концу жизни писателя стал одним из наиболее близких ему друзей, расспрашивал уже тяжелобольного Михаила Афанасьевича о его биографии. Павел Попов, которого Николай Лямин познакомил с Булгаковым ещё в декабре 1926 года, взялся быть прижизненным биографом Михаила Афанасьевича, но толком так никаких сведений о нём и не собрал. Но и Ермолинскому не удалось разговорить Булгакова, поэтому он вскоре оставил эту затею. Сергей Ермолинский был рядом с умирающим писателем до последних его дней, до последнего его часа. По решению правления Союза писателей Ермолинского включили в состав комиссии, которая должна была изучать булгаковский архив.

Исследователи жизни и творчества Михаила Булгакова очень нравится мысль, что писатель Булгаков был страшен существующей власти даже мёртвый, и в качестве примера они приводят