«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

То представление, которое для Сергея Ермолинского устроили в одном из ковровых кабинетов на Лубянке люди в гэпэушной форме, как раз и свидетельствует, что Сергея Александровича хотели запугать, отбить у него охоту собирать материалы о жизни Булгакова и изучать его архив. Неизвестно, насколько страстно Сергей Ермолинский любил литературу, но человек он был умный и образованный, окончивший в 1925 году отделение литературы факультета общественных наук МГУ. Поэтому Ермолинский мог бы являться прообразом Алоизия Могарыча, тем более что познакомился он с Булгаковым во второй половине двадцатых годов, то есть в самые тяжёлые для Михаила Афанасьевича время. Но дружбой это ещё нельзя было назвать. Знакомство переросло в дружбу в середине тридцатых годов. Именно в это время Ермолинский стал часто бывать у Булгаковых. При этом Елена Сергеевна, судя по записям в её дневнике, никаких неприязненных чувств к Сергею Александровичу не испытывала. Поэтому Сергея Ермолинского нельзя назвать прообразом Алоизия Могарыча из романа «Мастер и Маргарита». Да и арестован Ермолинский был уже после смерти Михаила Булгакова, а Алоизий вылетает из Москвы на глазах у Мастера.

Лидия Яновская в своих рассуждениях о том, кто писал доносы на Булгакова, делает одну ошибку. Она считает, что два рассматриваемые ею доноса – от 14 марта и 7 ноября 1936 года – писал один и тот же человек.

Не соглашусь с Лидией Яновской и в том, что донос всегда донос. Автор доноса сообщает о чьей-то неблагонадёжности. Но ничего этого нет в тексте «доноса» от 7 ноября 1936 года. Чувствуется, что его автор, хоть и сообщает в НКВД о разговоре с Михаилом Булгаковым, но доброжелательно относится к Михаилу Афанасьевичу. Причём в этом «доносе» ничья жена не упоминается, поэтому в поисках автора этого «доноса» не стоит ограничиваться только теми, кто приходил к Булгакову с жёнами.

Прочитаем дневниковую запись, сделанную Еленой Сергеевной 14 октября 1936 года, то есть за три недели до того, как в НКВД поступил донос от 7 ноября 1936 года. В этой дневниковой записи кратко изложено содержание разговора Булгакова с генеральным секретарём Союза писателей Ставским.

«14 октября

Вечером звонок в передней. На пороге Ставский со шляпой М.А. в руках – они случайно в ложе филиала Большого обменялись шляпами…

Охотно снял пальто, вошёл. Разговор. Этот разговор печален и ужасен. По подтексту своему, конечно.

М.А. сказал, что в отечестве ему не дают возможности работать, все вещи его запрещаются.

Ставский сказал, что где-то кто-то будет обсуждать произведения М.А.

Вся его речь состоит из увёрток, отписок и хитростей».

После прочтения этой дневниковой записи возникает ряд вопросов, на которые нетрудно найти ответ.

Вопрос первый: мог ли Ставский, который сказал, «что где-то кто-то будет обсуждать произведения М.А.», проинформировать Секретно-политический отдел НКВД о настроении писателя?

А почему бы нет? Ведь Елена Сергеевна 17 октября в короткой записи в дневнике зафиксировала слова Михаила Афанасьевича, которые он сказал в разговоре со Ставским, что «ему не дают возможности работать, все вещи его запрещают». Но и «конфиденциальный источник» в своём сообщении от 7 ноября приводит, в общем-то, ту же фразу Булгакова: «Меня травят так, как никого и никогда не травили: и снизу, и сверху, и с боков. Ведь мне официально не запретили ни одной пьесы, а всегда в театре появляется какой-то человек, который вдруг советует пьесу снять, и её сразу снимают».

Второй вопрос: мог ли Ставский, который первый и единственный раз зашёл к Булгаковым, быть прообразом Алоизия Могарыча?

Конечно нет! Владимир Петрович Ставский с 1936 по 1941 год был генеральным секретарём Союза писателей СССР. По-видимому, он не случайно обменялся в филиале Большого театре с Булгаковым шляпами: Ставскому нужен был повод прийти домой к Булгакову и в спокойной, неофициальной обстановке переговорить с Михаилом Афанасьевичем. Именно поэтому он не стал отказываться от приглашения пройти в квартиру, а «охотно снял пальто». Видимо, Владимиру Петровичу необходимо было переговорить с известным драматургом, чтобы узнать о его настроении и услышать лично от него, с какими проблемами Булгаков сталкивается. Ставскому необходимо было это знать, так как «где-то кто-то будет обсуждать произведения М.А.». Но где и кто будет обсуждать произведения Булгакова, секретарь Союза писателей СССР не говорит, и «вся его речь состоит из увёрток, отписок и хитростей».

Третий вопрос. Так кто и где собирался обсуждать произведения Михаила Афанасьевича?

Посмотрим на даты. Запись о визите Ставского сделана Еленой Сергеевной 17 октября 1936 года, а на сообщении конфиденциального источника стоит дата 7 ноября, то есть временной интервал между ними – три недели. (Как-то уж очень неоперативно работает этот «конфиденциальный источник».) Но 26 сентября 1936 года с поста наркома внутренних дел был снят Генрих Ягода, и его место в наркомане занял Николай Ежов. А дальше всё как по пословице – новая метла по-новому метёт.

Михаил Булгаков – писатель и драматург с далеко не советскими взглядами. Вполне естественно, что новое руководство НКВД более полную информацию о Михаиле Афанасьевичу хотело получить от генерального секретаря Союза писателей СССР В.П. Ставского, недавно занявшего эту должность после смерти Максима Горького. В какой день между 18 октября и 6 ноября 1936 года в НКВД проходило совещание, на котором обсуждались произведения Булгакова и сам драматург, мы не знаем, но можем точно сказать, что Владимир Петрович Ставский точно пересказал то, что услышал за несколько дней до совещания от самого Булгакова. Ставского, видимо, попросили записать то, что он говорил о Булгакове на совещании, и передать написанное в НКВД, и то, что он написал, вложили в «дело» Михаила Булгакова. Этим, на мой взгляд, и объясняется разрыв в три недели между разговором Михаила Афанасьевича со Ставским и сообщением «конфиденциального источника», который информирует НКВД, в каком положении находится сейчас Михаил Булгаков.

Если Владимир Петрович Ставский в первый раз говорит с Михаилом Афанасьевичем о снятии с репертуара его пьес, то это значит, он не имеет никакого отношения к доносу, который датирован 14 марта 1936 года. Кто же тогда тот секретный агент, который вместе с женой присутствует при разговоре о причинах снятия с репертуара пьесы «Мольер»?

В дневниковой записи от 9 марта 1936 года Елена Сергеевна пишет:

«9 марта

В «Правде» статья «Внешний блеск и фальшивое содержание», без подписи.

Когда прочитали, М.А. сказал: «Конец «Мольеру», конец «Ивану Васильевичу».

Днём пошли во МХАТ – «Мольера» сняли, завтра не пойдёт.

Другие лица.

Вечером звонок Феди: «Надо Мише оправдываться письмом». – В чём? М.А. не будет такого письма писать.

Потом пришла Оля, Калужский и – поздно – Горчаков. То же самое – письмо.

И то же по телефону – Марков.

Все дружно одно и то же – оправдываться.

Не будет М.А. оправдываться. Не в чем ему оправдываться».

Через пять дней после этой дневниковой записи в НКВД поступит сообщение от конфиденциального источника, в котором будет сказано, что при обсуждении