«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

арест в конце 1940 года Сергея Ермолинского. Описание первого допроса, которое Ермолинский оставил в своих воспоминаниях, вызывают у Юрия Кривоносова крайне резкие суждения, так как, по его мнению, в тех воспоминаниях нет и слова правды. Вот что пишет Юрий Кривоносов в своей книге «Михаил Булгаков и его время»:

«Буквально с первой страницы Е<рмолинский> вводит нас в курс событий, связанных с арестом. Ещё даже не было первого допроса, а перед нами уже разыграли полный спектакль».

Далее, чтобы читатели сами увидели, что за спектакль решил разыграть Сергей Ермолинский, Юрий Кривоносов цитирует воспоминания Сергея Александровича о своём аресте.

«Тут действовали, как я теперь понимаю, по одной и той же нехитрой, но хорошо отработанной системе. Выдержав положенное время, меня сразу провели в чей-то просторный ковровый кабинет. В его режуще-солнечном свете (я стоял против окна) передо мной возникли силуэты военных в энкавэдэшной форме, мне показалось, что их было много, и все они почему-то, едва я вошёл, стали громко кричать на меня. Они кричали негодующе, перебивая друг друга, словно нарочно создавая сутолоку из голосов, но из их крика я всё же понял, что меня обвиняют в наглой пропаганде антисоветского, контрреволюционного, подосланного белоэмигрантской сволочью, так называемого писателя Михаила Булгакова, которого вовремя прибрала смерть. Как я ни был сбит с толку, но всё же пытался объяснить, что ни я, ни Союз писателей не считаем Булгакова контрреволюционером и что, напротив, мне поручили привести в порядок его сочинения, имеется специальное постановление, и что я… Несвязанные обрывки моих объяснений вызывали всеобщий хохот, меня тотчас прерывали и опять, словно состязаясь друг с другом, кричали, пока кто-то коротко не приказал: «Уведите его. Пусть подумает».

Юрий Кривоносов так комментирует эти воспоминания:

«Можете себе представить: перед Е<рмолинским> разыгрывают такой балаган, в то время как других подследственных просто жестоко избивают, доводя до полуживого состояния, как произошло с Всеволодом Мейерхольдом и другими деятелями искусства и литературы… Тут не церемонились ни с маршалами, ни с генералами – уже в приёмной с них срывали ордена и все знаки различия и демонстративно швыряли в мусорную корзину… А вот Е<рмолинского> почему-то за всё время следствия ни разу не били».

То, что для Юрия Кривоносова является чистым вымыслом, для каждого, кому ясно, что Михаил Афанасьевич с Еленой Сергеевной неспроста завязали знакомство с американскими дипломатами, всё рассказанное Сергеем Ермолинским является чистой правдой.

Из воспоминаний Сергея Александровича видно, что он сам не понимает, для чего сразу несколько человек наперебой обвиняют его «в наглой пропаганде антисоветского, контрреволюционного, подосланного белоэмигрантской сволочью, так называемого писателя Михаила Булгакова». А ответ-то простой: собравшись изучать биографию Булгакова и его архив, Ермолинский взялся за тему, трогать которую в то время было запрещено, так как американцы в 1940 году ещё не понимали, как их водил за нос Спецотдел, поэтому к творческому наследию писателя ещё рано было обращаться. Да и о написанном романе ещё рано было что-либо заявлять. К этой теме появилась возможность прикоснуться только тогда, когда в высоких кабинетах было дано разрешение на публикацию романа «Мастер и Маргарита». Те же, кто сейчас с трагичными нотками в голосе рассказывает, что и мёртвый Михаил Булгаков был страшен сталинскому режиму, почему-то не принимают в расчёт, что архив писателя никто не изымал, и Елена Сергеевна хранила его у себя многие годы, по своему желанию знакомя с ним некоторых литературоведов, писателей, историков.

Возможно, кто-то из моих читателей всё ещё сомневается, что Елена Сергеевна, а вслед за ней и Михаил Афанасьевич, стали участниками спецоперации ОГПУ. Для них я процитирую и прокомментирую небольшой отрывок из статьи Виталия Шенталинского «Мастер глазами ГПУ. За кулисами жизни Михаила Булгакова», в которой автор опубликовал ряд доносов на писателя, с которыми ему разрешили ознакомиться в архиве КГБ.

«…Между тем неистощимая на выдумки жизнь затевает с ним (Булгаковым. – А.Р.) ещё один сюжет: посылает навстречу ему нового персонажа, имя которого рифмуется с ОГПУ – Бенабу, господин Сидней Бенабу. Дело пахнет шпионажем…

В Секретно-политический отдел ОГПУ летит служебная записка из Особого отдела:

«Секретно

В Москве проживает прибывший по делам Главконцескома британский подданный Бенабу Сидней, являющийся, по нашим данным, агентом «Интеллидженс сервис».

В последних числах марта с. г. Бенабу устроил у себя вечер в честь приглашённого им драматурга Булгакова. О проведённом в присутствии Булгакова вечере Бенабу старается никому не говорить, предупреждая об этом своих знакомых.

Просьба сообщить, имеются ли у вас какие-либо компрометирующие сведения о Булгакове, его связях и окружении, а также не является ли он вашим секретным сотрудником».

Лихой поворот темы! Как жаль, что сам Булгаков ничего об этом не знает, – должно быть, не упустил бы случая развить сюжет, потешиться. Одни подписи под документом чего стоят – Правдин и Чертов!

Увы, на этом архивный сюжет обрывается, остаётся неясным, что ответствовал в Особый отдел – отдел Секретно-политический».

Неудивительно, что архивный сюжет прерывается. Ведь Особый отдел ОГПУ – это военная контрразведка, а в задачу Секретно-политического отдел входило пресечение враждебной деятельности всякого рода партий и групп, националистов, бывших белогвардейцев и прочих. В Секретно-политическом отделе внимательно следили за такими учреждениями, как киностудии, издательства, театры. Так как Булгаков не являлся секретным сотрудником этого отдела, то военным контрразведчикам предстояло самим разгадывать, что делал Михаил Афанасьевич на приёме, устроенном в его честь английским разведчиком. А задача эта далеко не простая, так как и Михаила Булгакова, и его супругу от повышенного внимания своих коллег оберегал Спецотдел. Вот если бы военные контрразведчики Правдин и Чертов – которые, кстати, профессионально исполняли свои обязанности, и поэтому пренебрежительное высказывание Виталия Шенталинского по поводу их фамилий, на мой взгляд, неуместно – если бы эти двое обратились не в Секретно-политический, а в Специальный отдел, то… им и в Спецотделе вряд ли что-либо стали бы объясннять по поводу Михаила Булгакова. Распоряжение не заниматься этим делом они должны были получить от руководителя Особого отдела, которому, в свою очередь, такое распоряжение дал руководитель ОГПУ.

В истории со служебной запиской, которую Секретно-политический отдел подшил к «делу» Булгакова, странным может показаться то, что для писателя, который в сентябре 1926 года на допросе сам рассказал, что испытывал симпатии к Белому движению и смотрел на победу красных как на катастрофу, приём, организованный в его честь Сиднеем Бенабу, сходит с рук и не вызывает никаких последствий, хотя руководство ОГПУ было информировано об этом приёме! И это на фоне того, что обвинения в сотрудничестве с какой-нибудь иностранной разведкой фигурировало в те годы во многих приговорах. Объяснение может быть только одно: Спецотдел оберегал Михаила Булгакова и Елену Сергеевну от излишнего внимания других отделов ОГПУ, не раскрывая перед коллегами