«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

Но из дневниковой записи видно, что только две женщины присутствовали при обсуждении причин снятия с репертуара «Мольера» – Елена Сергеевна и её сестра Ольга Бокшанская, которая в тот день пришла к Булгаковым со своим мужем Калужским. Видимо, прав был Борис Соколов, когда писал, что Калужский, а не Ермолинский писал доносы в НКВД.

Но Калужского, который был в сильной зависимости от алкоголя, другом Михаила Афанасьевича никак не назовёшь. В дневнике Елены Сергеевны не зафиксировано ни одного эпизода, когда бы они вдвоём обсуждали какие-то темы. Да и в ссылку или в лагерь Калужского никто не отправлял. Поэтому актёр МХАТа Калужский никак не может быть прообразом Алоизия Могарыча.

В начале 20-х годов Михаил Афанасьевич делал только первые шаги в большой литературе, но уже в 1922 году привлёк к себе внимание ОГПУ тем, что собирался составить «Словарь русских писателей». Чтобы сообщить писателям, пишущим произведения на русском языке, о своих намерениях, Михаил Булгаков дал объявление на эту тему в журнале «Новая русская книга». С этой заметки в берлинском журнале и начинается «Дело» Михаила Булгакова, которое на писателя завели в ОГПУ и которое постоянно пополнялось всё новыми и новыми фактами и донесениями.

В конце 1924 года Михаил Афанасьевич начал работу над повестью «Собачье сердце», первую часть которой он читал на «Никитинских субботниках» в марте 1925 года. Вот что пишет о тех чтениях Виталий Шенталинский в своей статье в журнале «Новый мир» № 10 за 1997 год.

«Разработка» Булгакова органами сыска идёт по нарастающей. Следующим этапом стала агентурная слежка за ним. Наладить её было нетрудно: литературная среда кишела доносчиками. Начало положил в 1925 году неведомый нам секретный агент – имена и клички этого разряда служителей Лубянки засекречены до сих пор и в изученных нами документах отсутствуют, поэтому наречём его просто Гепеухов – словом, изобретённым самим Булгаковым.

Место действия – московская квартира Евдоксии Фёдоровны Никитиной, литературоведа и издательницы, устраивавшей у себя так называемые Никитинские субботники – вечера, на которых писатели читали свои сочинения. В небольшом, уютном зале тесно, стих говор, хозяйка представляет гостям героя вечера – сегодняшнего автора…

А мы послушаем Глухова, теперь слово – ему:

Сводка секретного отдела ОГПУ № 110:

«Был 7 марта 1925 г. на очередном литературном «субботнике» у Е.Ф. Никитиной (Газетный, 3, кв. 7, т. 2–14–16) читал Булгаков свою новую повесть. Сюжет: профессор вынимает мозги и семенные железы у только что умершего и вкладывает их в собаку, в результате чего получается «очеловечивание» последней.

При этом вся вещь написана во враждебных, дышащих бесконечным презрением к Совстрою тонах».

Свои слова секретный агент подтверждает несколькими примерами из повести «Собачье сердце», которую он слушал, сидя в зале на Никитинском субботнике:

«1. У профессора семь комнат. Он живёт в рабочем доме. Приходит к нему депутация рабочих, с просьбой отдать им две комнаты, так как дом переполнен, а у него одного семь комнат. Он отвечает требованием дать ему ещё и восьмую. Затем подходит к телефону и по № 107 заявляет какому-то очень влиятельному совработнику «Виталию Власьевичу» (?), что операции он ему делать не будет, прекращает практику вообще и уезжает навсегда в Батум, так как к нему при шли вооружённые револьверами рабочие (а этого на самом деле нет) и заставляют его спать на кухне, а операции делать в уборной. Виталий Власьевич успокаивает его, обещает дать «крепкую» бумажку, после чего его никто трогать не будет. Профессор торжествует. Рабочая делегация остаётся с носом.

«Купите тогда, товарищ, – говорит работница, – литературу в пользу бедных нашей фракции. – «Не куплю», – отвечает профессор. «Почему? Ведь недорого. Только пятьдесят копеек. У вас, может быть, денег нет?» – «Нет, деньги есть, а просто не хочу». – «Так значит, вы не любите пролетариат?» – «Да, – сознаётся профессор, – я не люблю пролетариат».

Всё это слушается под сопровождение злобного смеха никитинской аудитории. Кто-то не выдерживает и со злостью восклицает: – Утопия!

2. «Разруха, – ворчит за бутылкой Сен-Жульена тот профессор, – что это такое? Старуха, еле бредущая с клюкой? Ничего подобного. Никакой разрухи нет, не было, не будет и не бывает. Разруха – это сами люди. Я жил в этом доме на Пречистенке с 1902 года по 1917-й, пятнадцать лет. На моей лестнице двенадцать квартир. Пациентов у меня бывает сами знаете сколько. И вот внизу, на парадной, стояла вешалка для пальто, калош и т. д. Так что вы думаете? За эти пятнадцать лет не пропало ни разу ни одного пальто, ни одной тряпки. Так было до 24 февраля, а 24-го украли всё: все шубы, моих три пальто, все трости, да ещё и швейцара самого свистнули. Вот что. А вы говорите – разруха».

Оглушительный хохот всей аудитории.

3. Собака, которую приютили, разорвала ему чучело совы. Профессор пришёл в неописуемую ярость. Прислуга советует ему хорошенько отлупить пса. Ярость профессора не унимается, но он гремит: «Нельзя. Нельзя никого бить. Это – террор, а вот чего достигли они своим террором. Нужно только учить». И он свирепо, но не больно тычет собаку мордой в разорванную сову.

4. «Лучшее средство для здоровья и нервов – не читать газеты, в особенности же «Правду». Я наблюдал у себя в клинике тридцать пациентов. Так что же вы думаете, не читавшие «Правду» выздоравливают быстрее читавших…» – и т. д. и т. д.

Примеров можно было бы привести ещё великое множество, примеров того, что Булгаков определённо ненавидит и презирает весь Совстрой, отрицает все его достижения.

Кроме того, книга пестрит порнографией, облечённой в деловой, якобы научный вид.

Таким образом, эта книга угодит и злорадному обывателю, и легкомысленной дамочке и сладко пощекочет нервы просто развратному старичку.

Есть верный, строгий и зоркий страж у Соввласти, это – Главлит, и если моё мнение не расходится с его, то эта книга света не увидит. Но разрешите отметить то обстоятельство, что эта книга (первая её часть) уже прочитана аудитории в 48 человек, из которых 90 процентов – писатели сами. Поэтому её роль, её главное дело уже сделано, даже в том случае, если она и не будет пропущена Главлитом: она уже заразила писательские умы слушателей и обострила их перья. А то, что она не будет напечатана (если не будет), это и будет роскошным им, писателям, уроком на будущее время, уроком, как не нужно писать для того, чтобы пропустила цензура, то есть как опубликовать свои убеждения и пропаганду, но так, чтобы это увидело свет…

Моё личное мнение: такие вещи, прочитанные в самом блестящем московском литературном кружке, намного опасней бесполезно-безвредных выступлений литераторов 101-го сорта на заседаниях «Всер. Союза поэтов»

9 марта 1925 г.».

Виталий Шенталинский даёт следующий комментарий этому