«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

«Надо отдать должное старанию и цепкой памяти осведомителя: пересказывает он – с голоса автора – подробнейшим образом, успевая при этом фиксировать и реакцию слушателей. А какая прицельная точность: подсчитал и число собравшихся, и процент писателей среди них, запомнил даже номер телефона, который набирает герой повести – на всякий случай… И тут же анализирует, делает выводы, выдаёт рекомендации – прямо отдел пропаганды ЦК ВКП(б). Ценный кадр – артист своего дела!»

Но именно таким умным и внимательным слушателем описывает Мастер Ивану Бездомному своего друга Алоизия Могарыча. Поэтому нам необходимо определить, кто из знакомых Михаила Булгакова мог написать этот самый первый на него донос. Комментируя текст самого первого доноса на писателя, Шенталинский далее пишет:

«Судя по всему, Булгаков читал у Никитиной какой-то ранний вариант повести «Собачье сердце» – в гепеуховском пересказе есть разночтения с известным опубликованным текстом. Там влиятельного совработника зовут не Виталий Власьевич, а Виталий Александрович, номер его телефона не упоминается вовсе, партийные активисты собирают деньги для детей Франции, а не «в пользу бедных нашей фракции», профессор грозит уехать в Сочи, а не в Батум… Возможны тут, конечно, и ошибки не совсем безгрешной памяти Гепеухова. Оставим эти загадки булгаковедам».

На мой взгляд, никакой загадки здесь нет. Просто Булгаков читал на «Никитинском субботнике» действительно какой-то ранний вариант повести «Собачье сердце». Доказательством этого является то, что если человек смог на слух запомнить достаточно сложные диалоги и длинные высказывания персонажей произведения, то он никак не мог забыть, к примеру, что рабочая делегация собирала деньги не детям Франции, а «в пользу бедных нашей фракции».

С учётом этого достаточно очевидного факта, который доказывает, что на «Никитинском субботнике» звучал более ранний вариант повести, мы без труда находим объяснения, почему приведённые в доносе диалоги и высказывания персонажей немного отличаются от известного нам текста. Дело в том, что этот секретный агент обладал не такой уж хорошей памятью и ничего не выдумывал, а имел перед глазами текст первой части повести, с которого списывал наиболее показательные, с его точки зрения, высказывания персонажей. Убедиться в этом не составляет большого труда. Ведь при написании следующего доноса, в котором тот же секретный агент рассказывает содержание второй части повести «Собачье сердце», память ему изменяет, и в его сообщении нет ни разговорных текстов, ни длинных высказываний, критикующих существующий строй. Вместо этого даётся очень кратное содержание второй части, что сделал бы любой, кто в тот вечер был на «Никитинском субботнике».

Сводка Секретного отдела ОГПУ № 122:

«Вторая и последняя часть повести Булгакова «Собачье сердце, дочитанная им 21 марта 1925 г. на «Никитинском субботнике», вызвала сильное негодование двух бывших там писателей-коммунистов и всеобщий восторг всех остальных. Содержание этой финальной части сводится приблизительно к следующему:

Очеловечившаяся собака стала наглеть с каждым днём всё более и более. Стала развратной, делала гнусные предложения горничной профессора. Но центр авторского глумления и обвинения зиждется на другом: на ношении собакой кожаной куртки, на требовании жилой площади, на проявлении коммунистического мышления. Всё это вывело профессора из себя, и он разом покончил с созданным им самим несчастьем, а именно, превратил очеловеченную собаку в прежнего, обыкновенного пса.

Если и подобные глубоко замаскированные (ибо всё это «очеловечивание» – только подчёркнуто-заметный, небрежный грим) выпады появляются на книжном рынке СССР, то белогвардейской загранице, изнемогающей не меньше нас от бумажного голода, а ещё больше от бесплодных поисков оригинального, хлёсткого сюжета, остаётся только завидовать исключительнейшим условиям для контрреволюционных авторов у нас.

24 марта 1925 г.».

Однако самое интересное заключается в том, что в тексте первого доноса есть малозаметная подсказка, что секретный агент не вспоминает, а именно выписывает из первой части повести Михаила Булгакова наиболее острые отрывки. Ведь, после того как им были приведены четыре примера с антисоветскими высказываниями профессора Преображенского, секретный агент пишет в своем донесении: «Примеров можно было бы привести ещё великое множество». Примеры, подобные тем, которые привёл секретный агент, в первой части повести действительно есть. Но привести ещё «великое множество» примеров можно не по памяти, а только в том случае, если перед глазами лежит текст повести «Собачье сердце». Если же текста перед глазами нет, то необходимо было запомнить всю первую часть от корки до корки.

Но как же получилось, что текст первой части повести «Собачье сердце» попал в руки секретного агента? Произошло, видимо, следующее. Участники «Никитинского субботника» хорошо встретили новую повесть начинающего писателя, и некоторые эпизоды даже сопровождались оглушительным хохотом всей аудитории. Хохотал над повестью Булгакова и секретный агент. А в конце чтений он подошёл к писателю, поздравил его с удачным выступлением и сделал целый ряд ценных замечаний (а то, что этот человек прекрасно разбирался в литературе, видно из текстов его сообщений в ОГПУ). После высказанных тёплых слов он попросил у Михаила Афанасьевича текст первой части, чтобы более внимательно с ним ознакомиться, и пообещал, что вернёт его, когда Булгаков будет читать вторую часть. Не каждому из тех 48 человек, кто в тот вечер был на «Никитинском субботнике», отдал бы свою рукопись Михаил Булгаков. Да и не каждый его об этом бы попросил. Отдать свою рукопись писатель мог только тому, кого уже хорошо знал и кому доверял. То есть своему другу. Да и попросить у Михаила Афанасьевича рукопись мог только тот, кто не только был с Булгаковым знаком, но и находился в дружеских отношениях.

На «Никитинских субботниках» не было ни Ермолинского, ни Калужского. И уж, конечно, не было там ни Жуховицкого, ни Гриши Конского. Но там был Николай Лямин.

В феврале 1924 года в четвёртом выпуске альманаха «Недра» была опубликована повесть Булгакова «Дьяволиада», и один из экземпляров повести Михаил Афанасьевич подарил Николаю Лямину, сделав при этом дарственную надпись:

«Настоящему моему лучшему другу Николаю Николаевичу Лямину. Михаил Булгаков. 1925 г. 18 июля».

Николая Лямина Лидия Яновская сразу исключила из списка тех, кто мог бы писать доносы на Булгакова, на том основании, что в ноябре 1936 года он уже был в лагере в Чибью и должен был выйти на свободу весной 1939 года. Другие исследователи также не принимают Николая Лямина в расчёт, так как он реально пострадал в годы репрессий. В апреле 1936 года Лямин был арестован по обвинению в антисоветской агитации и пропаганде и приговорён к трём годам содержания в лагерях, что по меркам того времени крайне малый срок по подобным обвинениям. С началом Великой Отечественной войны его вновь арестовали, и домой он уже не вернулся.

Сейчас посёлка с названием Чибью вы не найдёте на географической карте, так как с 1939 года это уже не посёлок, а город Ухта. Добираться до Ухты нужно, как известно,