Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры - Владимир Аркадьевич Литвиненко

«Между тем народное, а с ним и государственное хозяйство расстраивалось. Торговля упала: обширные поля оставались необработанными по пяти и по шести лет; жители пограничных областей от невыносимого порядка военной службы бежали за границу, так что многие провинции «точно войною или мором опустошены», — как писали иноземные наблюдатели»[580]. Не лучше обстояли дела и во внешней политике. Это время получило в народе название «бироновщина». При этом сам Бирон, будучи фаворитом Анны Иоанновны, формально не занимал при дворе никаких официальных должностей. Однако его назначение умирающей императрицей регентом при ее наследнике — только что родившимся внучатом племяннике Иване Антоновиче — в 1740 г. узаконило его положение «возле трона» и взорвало ситуацию уже внутри самой немецкой клики: ведь к власти рвались многие, считавшие себя более достойными, чем «безродный конюх», ставший герцогом Курляндским отнюдь не по праву рождения. Очередной дворцовый переворот, организованный фельдмаршалом Минихом, привел к падению Бирона. Регентшей стала мать младенца-императора Анна Леопольдовна. Но ее короткое правление только усугубило ситуацию. Засилие иноземцев во власти продолжилось, управление делами государства пришло в окончательное расстройство. Не имея социальной опоры внутри страны, регентша и ее окружение пытались укрепить свои позиции усилением и без того масштабных репрессий против русского дворянства, о которых В. О. Ключевский писал: «Казнями и крепостями изводили самых видных русских вельмож… Тайная разыскная канцелярия… работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность. Шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением. Все казавшиеся опасными или неудобными подвергались изъятию из общества, не исключая и архиереев… Ссылали массами, и ссылка получила утонченно-жестокую разработку… Зачастую ссылали без всякой записи в надлежащем месте и с переменою имен ссыльных, не сообщая о том даже Тайной канцелярии: человек пропадал без вести»[581]. Казалось, еще немного, и Россия просто исчезнет. Но Бог миловал!

Стабилизировало ситуацию воцарение (разумеется, в результате очередного дворцового переворота на штыках ненавидящей иноземцев гвардии) императрицы Елизаветы, дочери Петра I. Ее правление и современники, и последующие поколения историков оценивали и оценивают по-разному. И это понятно. Противоречивая была натура у матушки-императрицы. «Ленивая и капризная, пугавшаяся всякой серьезной мысли, питавшая отвращение ко всякому деловому занятию, Елизавета не могла войти в сложные международные отношения тогдашней Европы и понять дипломатические хитросплетения своего канцлера Бестужева-Рюмина»[582]. С другой стороны, «…с правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 г. не оставляло по себе такого приятного воспоминания. При двух больших коалиционных войнах, изнурявших Западную Европу, казалось, Елизавета со своей 300-тысячной армией могла стать вершительницей европейских судеб»[583]. Могла, но не стала. По меткому замечанию В. О. Ключевского, Елизавета Петровна «была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую, по русскому обычаю, многие бранили при жизни и, тоже по русскому обычаю, все оплакали по смерти»[584].

Справедливости ради необходимо отметить, что, несмотря на всю противоречивость ее царствования, императрице Елизавете удалось сделать главное: она не только смогла сохранить наследие Петра I, но даже и приумножить его в известной степени. Это и победа в Семилетней войне, и открытие первого в России настоящего Московского университета, и многое другое. В любом случае пользы от ее правления было больше, чем вреда. Неприятное в ее правлении тоже было. И самое главное из этого перечня — наследник.

«Не оплакало ее только одно лицо, потому что было не русское и не умело плакать: это — назначенный ею самой наследник престола — самое неприятное из всего неприятного, что оставила после себя императрица Елизавета. Этот наследник, сын старшей Елизаветиной сестры, умершей вскоре после его рождения, герцог Голштинский, известен в нашей истории под именем Петра III»[585].

Он был внуком сразу двух выдающихся личностей своего времени — Петра I и Карла XII. Но «вероятный наследник двух чужих и больших престолов, он по своим способностям не годился и для своего собственного маленького трона»[586].

На Петре III мог прерваться как глобальный Русский проект, так и русская государственность как таковая. Не любил он Россию, и это мягко сказано. С детства его готовили именно к шведскому престолу, и только воля и упрямство императрицы Елизаветы помешали этим планам сбыться, и герцог Голштинский Карл-Петр-Ульрих стал великим князем Петром Федоровичем. Но в душе, а также по своему кругозору и мировоззрению он так и остался герцогом Голштинским, таким же мелким и незначительным, как и его герцогство. «Ум его, голштински тесный, никак не мог расшириться в географическую меру нечаянно доставшейся ему беспредельной империи. Напротив, на русском престоле Петр стал еще более голштинцем, чем был дома»[587].

Кроме того, он был весьма дурно образован, если в данном случае вообще можно говорить о хоть каком-то образовании. Писать и читать умел, неплохо играл на скрипке и даже считал себя виртуозом, но не более того. Разумеется, его учили, но «…рано став круглым сиротой, Петр в Голштинии получил никуда негодное воспитание под руководством невежественного придворного… В Голштинии его так плохо учили, что в Россию он приехал 14-летним круглым неучем и даже императрицу Елизавету поразил своим невежеством. Быстрая смена обстоятельств и программ воспитания вконец сбила с толку и без того некрепкую его голову. Принужденный учиться то тому, то другому без связи и порядка, Петр кончил тем, что не научился ничему»[588].

Вместе с тем за период его короткого, если не сказать краткого, пребывания у власти в России был издан ряд вполне толковых и полезных указов, «…каковы были, например, указы об упразднении Тайной канцелярии, о позволении бежавшим за границу раскольникам воротиться в Россию с запрещением преследовать за раскол»[589]. Но это вряд ли можно поставить ему в заслугу: не сам же он их разрабатывал.

Как уже отмечалось, гвардия в России превратилась в политическую силу, но новый император умудрился настроить против себя не только ее. Отказавшись от плодов победы в Семилетней войне, от тех приобретений, на которые был согласен даже король Фридрих, Петр III настроил против себя армию, а его демонстративно презрительное отношение к православным обрядам побудило и духовенство задуматься о том, что царь не настоящий. Да и представители знати были, мягко говоря, не в восторге от нового императора. Даже и готовиться особенно было не нужно. Гвардия достаточно «натренировалась» в этом вопросе за предыдущие десятилетия. В такой атмосфере очередной заговор становился просто вопросом времени.

Для того чтобы заговор перерос в успешный переворот,