Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Христов говорит в нем (человеке): как нужно мыслить и действовать». Это главное. И это нужно было являть миру. Вместе с тем главным попечением и заботой митрополита Вениамина оставалась Церковь Христова. Теперь он был поставлен стражем Дома Господня в Ростовской епархии.

В своем письме Надежде Павлович владыка писал о Ростове: «Народ-то хорош… Но есть "православно-сектантские" группировки "ревнительниц". А среди духовенства есть такие типы, что умолчу… Решили посвятить целый месяц (15.05–15.06) кадрам … А народ просит, умоляет: "Дайте священника" (только не пьющего… Ох!). …Церкви (городские) превращаются в театр (пением)… Остановлюсь… А деньги?! У-ж-а-с!!! Назначил проверочную комиссию… Если так пойдет дело, то нужно для Церкви ждать больших скорбей…»

Для «исправления» епархиальных дел владыке пришлось первое время работать ежедневно по 12 часов и больше. «Я ныне на работе с 7 часов утра до 8 часов вечера, без перерыва. Сейчас уеду часа на два, а потом ночь опять писать (деловые бумаги), иначе я затянусь в работе…», — писал он в августе 1951 года. Несмотря на уверения в том, что он не будет перемещать духовенство, как это было при предыдущем архиерее, владыка все же был вынужден в первые три месяца переместить 20 священников на другие приходы и заменить настоятеля кафедрального собора в Ростове. Все эти действия митрополит Вениамин мотивировали необходимостью «умиротворения приходов», так как многие священники не ладили с церковными органами, а иные непристойно себя вели, и потому их нужно было срочно переводить. В редких случаях такие переводы случались по просьбе самих священнослужителей.

С уполномоченным складывались отношения «деловые и вполне нормальные». Митрополит Вениамин по-прежнему считал своим долгом относиться к представителю власти «с должным почтением, христианским смирением и личным доверием». И в Патриархию писал: «По многим моим принципиальным соображениям я считаю необходимым относиться к советской власти с полным послушанием в государственных вопросах; ибо верую, что она тоже исполняет некую волю Божию, для нее Промыслом предназначенную в мире. И даже, хотя бы иногда правительственные меры и распоряжения советской власти казались нам и трудными, и болезненными, но их нужно принимать нам смиренно и послушно, как распоряжения власти (не касающиеся веры); а иногда и как Божие для нас испытание в поучение и проявление нашего христианства. Иное отношение к власти являлось бы грехом для Церкви, знаком нашей духовной "несвободы" (1 [послание апостола] Петра, 2 гл[ава], 12 с[тих]) и нелюбви, и просто скажу — нехристианской установки. И хотя бы мы в таком случае "прикрывались" мыслью о Боге, о Церкви, о "свободе", это было бы прикрытием "зла" в нас [самих] (ст. 16)».

С апреля по июнь 1951 года митрополит Вениамин пять раз посещал уполномоченного. Последний об этом писал: «Особо принципиальных вопросов передо мной не ставил, говорил о текущих делах в епархиальном управлении, отмечая, что в Латвии ему было "работать" легче, там не было столько жалоб верующих на духовенство, сколько здесь, что там почти не было склок и дрязг между духовенством, а здесь их приходится разбирать чуть ли не каждый день. Поэтому в силу необходимости приходится перестанавливать духовенство с одного место на другое, а раз это так, то уже появились недовольные, появились жалобы на него. "Ну, — говорит, — ничего, я человек терпеливый и никаких жалоб не боюсь"».

В октябре 1951 года митрополит Вениамин в своем дневнике записал: «Уже почти 6 месяцев я здесь… Так много дела, что не до дневника… Епархия потихоньку исправляется. Кадры наполняются (еще нужно человек 10–12 вместо прежних 25–30). Буйные приходы успокаиваются; осталось таких еще 3–5, принимаем меры. А что пережито — долго писать… Но теперь уже не страшно».

Пережито было действительно много. Владыка не распространялся о всех тех угрозах и оскорблениях, которые регулярно поступали в его адрес. Умалчивал он и о хулиганских выходках против него. Только значительно позже стало известно о некоторых фактах. Например, в дверной звонок его дома ежедневно, а иногда и по несколько раз в день, звонили мальчишки. Замазывали звонок густой черной краской, вставляли в него спички, чтобы он безудержно звенел. Когда в 1955 году дошло до того, что ворота архиерейского дома в Ростове оказались вымазаны дегтем, митрополит по требованию уполномоченного написал ему об этом: «Бедные, испорченные дети! И я не жаловался 4 года! Теперь Вы затребовали подать письменный доклад, — что и делаю. Кто это делал, — не знаем. Начали с соседней парадной; потом — перешли к воротам нашим. Господи! помилуй нас и их!»

Куда более серьезными были доносы и анонимки, посылаемые на митрополита Вениамина в Москву. В этих кляузах его называли «проамериканским» и «пробандеровским», «фашиствующим», «уродом в семье», «серым волком» в овчарне, «позорищем, отжившим из ума» и т. д., и т. п. Владыке приписывались какие-то немыслимые «гнусные выходки в храме», «неподобающее поведение для пастыря и вообще христианина», антисоветские речи и антисоветская пропаганда и многое-многое другое, что было откровенной ложью. Впрочем, для него это было не ново. В Америке владыка уже сталкивался с подобными наветами. К этим письмам он относился спокойно, с христианским смирением. Анонимки продолжали поступать на имя Патриарха, председателя Совета Карпова и даже на имя К.Е. Ворошилова. Владыка не боялся: «Делаем, что можем, — писал он, — то лаской, то строгостью и угрозами… Бог послал: Он и поможет».

С теми священнослужителями, которые выходили за рамки должного канонического поведения, митрополит Вениамин поступал решительно. Так, в начале 1953 года Ростовский уполномоченный свидетельствовал о нем: «За последнее время со стороны священнослужителей, которые были у меня на приеме, нет высказываний о недовольстве действиями митрополита, как это было раньше. Нужно полагать, что многих "недовольных" он уволил за штат, отпустил в другие епархии, а некоторые просто притихли. Нужно прямо сказать, что за мою работу уполномоченным священнослужители не боялись так ни одного епископа, как боятся Вениамина (за мою работу это пятый епископ)».

Владыка в короткий срок сумел поправить не только материально-финансовое положение епархии, но и привести в порядок духовно-нравственный облик ростовского духовенства. Хотя ему было и нелегко применять строгие меры. О себе он говорил: «Я ведь не строгий и не судья <…> Трепок не любил и не люблю». И признавался, что «многократно в молитвах получал ответы, что нужно идти путем "милости", любви, а не борьбы (хотя бы и скрытою в сердце)». «И всегда ощущал мир и радость от этого». Патриарх Алексий I приводил владыке в пример строгость святителя Филарета (Московского). Но митрополит Вениамин задавался вопросом: «Смею ли я строго относиться к другим, когда сам постоянно нуждаюсь в милости Божией?» Впрочем,