Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

исконного деяния, совершившегося «во время оно», в изначальную эпоху. Что же касается проблемы исторического распространения данного мотива, то мы не беремся утверждать, в какой мере результаты исследований Льюнгмана можно считать окончательными. Он сам указывает, что поединок Зимы и Лета встречается у эскимосов и якутов, однако не может объяснить, происходит ли данный обычай из европейско-месопотамской традиции или из какого-то иного источника. Этот поединок представляет собой ритуал, призванный стимулировать творящие силы и силы растительной жизни. Сражения и поединки, устраиваемые во многих местах по случаю прихода весны или сбора урожая, восходят, несомненно, к архаическому представлению о том, что всевозможные удары, толчки, состязания, шумные игры с участием групп разного пола пробуждают и увеличивают вселенскую энергию. Нас же в первую очередь интересует образец, архетип, лежащий в основе подобных обычаев: все эти ритуалы совершаются сейчас потому, что они были совершены «во время оно» определенными божественными существами, в согласии с нормами, установленными в тот самый момент.

Ритуальные поединки мы встречаем во многих архаических религиях, например, в древнейших пластах аграрного культа Осириса, в протоисторических скандинавских религиях (см. Almgren, Nordische Felszeichnungen als religiöse Urkunden). Аналогичные поединки происходят в современной Европе в рамках того же комплекса весенних празднеств; так, например, в Петров день (29 июня) в России устраивают «похороны Костромы» (мифологический образ, символизирующий периодически умирающую и воскресающую растительность). В данном случае за ритуальными поединками следуют плачи и причитания (Frazer, The Golden Bough, р. 318; The Dying God, р. 225). В России же отмечают смерть и воскресение Кострубоньки (другое имя того же исконно славянского народного божества весны, см. A. Bruckner, La mitologia slava, Bologna, 1923, p. 128). Хор девушек поет при этом:

Умер, умер наш Кострубонько,

Милый наш Кострубонько умер!

Но вдруг одна из девушек восклицает:

Он воскрес! Наш Кострубонько воскрес!

Милый наш воскрес!

(Frazer, The Golden Bough, р. 318 sq.; The Dying God, р. 225).

Хотя, по мнению столь авторитетного специалиста, как Брюкнер, сам ритуал и имя божества являются исконно протославянскими, однако плач девушек с последующим ликованием по поводу воскресения Кострубоньки напоминают нам традиционную модель драматической судьбы восточных богов растительности.

123. Космическая символика. — Во всех этих народных обрядах можно выделить общий элемент: торжественное празднование космического события (приход весны или лета) с использованием символа растительности. На всеобщее обозрение выставляют дерево, цветок, животное, украшают, а затем проносят в ритуальной процессии дерево, сук, человека в наряде из веток или какое-то чучело; иногда устраивают поединки, состязания, драматические сцены, так или иначе связанные с темой смерти и воскресения. Жизнь всего человеческого коллектива сосредоточивается на известное время в дереве или растительном изображении, — символе, призванном представлять и освящать космическое событие, весну. Все происходит так, как будто на более высоком, охватывающем всю природу уровне данный коллектив не способен выразить свою радость и сообща приветствовать приход весны. Его ликование, равно как и содействие окончательной победе растительной жизни, ограничивается пределами микрокосма — веткой, деревом, чучелом, ряженым героем и т. д. Всю природу представляет один-единственный объект (или символ). А значит, перед нами не пантеистическое чувство близости к природе и поклонения ей, но иное ощущение — ощущение, которое порождается присутствием символа (ветка, дерево и т. п.) и укрепляется через совершение обряда (процессии, поединки, состязания и т. д.). В основе подобных ритуалов — единая интуиция всеобщей биокосмической сакральной силы; силы, которая обнаруживается на различных уровнях жизни, периодически возрастает, иссякает и возрождается. Персонификации этой биокосмической сакральной сущности полиморфны и, мы бы даже сказали, временны. «Гений» растительности порой возникает через мифическое рождение, живет, распространяется, а затем исчезает. А то, что остается, то, что является первичным и неизменным, — это «сила» растительной жизни, которую с одинаковым успехом можно ощутить и воспринять в ветке, в чучеле, в изображении или в мифологическом олицетворении. Однако мы бы ошиблись, приписав обряду, сконцентрированному вокруг конкретного мифологического персонажа (например, Кострубоньки), больше подлинно религиозного смысла, нежели тому ритуалу, в котором фигурирует всего лишь знак (ветки, «Майское дерево» и т. п.). Подобные различия следует объяснять различием в мифотворческих потенциях тех или иных человеческих сообществ или же попросту их историей. В любом случае они не слишком существенны, ибо всюду мы находим одну и ту же фундаментальную интуицию и сходную тенденцию праздновать космическое событие в пределах микрокосма и праздновать его с помощью символов.

Повторим еще раз: здесь важно не только обнаружение растительной силы как таковое, но и конкретное его время. Данное событие происходит не только в пространстве, но и во времени. Начинается новая фаза, новый период, другими словами, воспроизводится изначальный мифологический акт возрождения. Вот почему мы видим, что растительные обряды — в разных местах и в разные эпохи — совершаются в промежутке между Карнавалом (Масленицей) и Ивановым днем. Отнюдь не реальный приход весны породил растительный ритуал; речь здесь идет не о том, что именовалось «натуралистической религией», «религией природы», но о ритуальном сценарии, который в зависимости от обстоятельств может быть приспособлен к различным календарным срокам. Но сценарий этот всюду сохраняет свою исходную структуру: он представляет собой воспоминание, празднование (т. е. реактуализацию) изначального акта возрождения. Кроме того, мы видели, что с появлением нового «Майского дерева» прошлогоднее нередко сжигают; сжигают также изображения Карнавала, Зимы, Смерти, Растительности; при этом считается, что их зола обладает ценными свойствами, способствующими произрастанию семян. Впрочем, Льюнгман (Euphrat-Rhein, II, 1027) отметил, что ствол дерева могут сжигать и при иных обстоятельствах; например, у южно-дунайских славян принято сжигать дерево или ветку (бадняк) на Рождество, Новый год или Богоявление. Бадняк горит в каждом доме несколько дней подряд, затем его золу разбрасывают по окрестным полям, чтобы увеличить их плодородие; кроме того, бадняк умножает стада и приносит семье богатство. У болгар в честь бадняка воскуряют даже ладан, мирру и оливковое масло; этот обычай, давно существующий на Балканах, распространен по всей Европе, что подтверждает его архаический характер.

Существуют, разумеется, районы, где деревья сжигают в разное время. В Тироле торжественное шествие с поленом происходит в первый четверг Великого поста, в Швейцарии — накануне Рождества, на Новый год или на Карнавал. Кроме того, церемония переноса и сожжения «Христова дерева» или карнавального дерева (на Западе) осуществляется теми же героями, что и торжественная встреча «Майского дерева»; здесь мы вновь обнаруживаем «короля» и «королеву», мавра, «дикаря», шута (ibid., 1036); тех же драматических персонажей с тем же ритуальным деревом мы