Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

находим и на свадебных церемониях. Льюнгман полагает, что все эти обычаи, состоящие в торжественном внесении и сожжении дерева, происходят от древнего обычая сжигать деревья 1 мая, т. е. в начале Нового года. В одних регионах (Балканы и т. д.) сроки совершения обряда передвинулись к праздникам Рождества и Нового года, в других же (Запад) — к последнему дню Карнавала, а затем — к 1 мая, Пятидесятнице и Иванову дню (ibid., 1051). Здесь стоит подчеркнуть космическо-временной смысл, который имел (и отчасти сохраняет до сих пор) этот обычай сжигания деревьев. Он был и остается ритуалом возрождения, обновления и в то же время — торжественного воспоминания об исконном деянии, совершенном «во время оно». Магико-растительный смысл обряда отступает на второй план; очевидный его смысл — празднование Нового года. А значит, мы, вероятно, вправе заключить, что в данном ритуальном комплексе теоретическая, метафизическая идея предшествует конкретному опыту прихода весны.

124. Краткие итоги. — Почти безграничное богатство растительных иерофаний не должно нас смущать: обилие и разнообразие их форм легко свести к единой упорядоченной структуре. Если вспомнить хотя бы несколько проанализированных выше явлений, то станет очевидно, что основное различие между, например, Мировым Древом и процессией «Майского дерева» объясняется в первую очередь различием в способе бытования космологической идеограммы и ритуала. Формула «реализации» ритуала иная по сравнению со способом существования идеограммы, мифа или легенды. Однако все они выражают одну и ту же «истину»: растительность есть явление живой реальности, периодически воскресающей жизни. Мифы об антропогенных деревьях, весенние растительные обряды, легенды о происхождении лечебных трав или о превращении сказочных героев в растения и т. п. в символической или драматической форме выражают одну и ту же теоретическую идею: растительность воплощает собой (или означает, оказывается причастной) реальность, которая превращается в жизнь; реальность, которая беспрестанно творит, которая возрождается и обновляется, обнаруживая себя в бесконечном и неисчерпаемом разнообразии конкретных форм. Прикосновение к дереву ради того, чтобы забеременеть или обеспечить покровительство новорожденному, предполагает определенную глобальную концепцию реальности и жизни, воплощенных в растительности; концепцию, с которой тесно связаны также образы Мирового Древа и мифы о Древе Жизни, ибо в обоих случаях жизнь являет себя через растительный символ. Иными словами, растительность становится иерофанией, т. е. воплощает и обнаруживает сакральное — в той мере, в какой означает она нечто отличное от себя самой. Дерево или растение, как таковые, никогда не бывают сакральными; они обретают сакральность через причастность высшей реальности, поскольку они означают эту высшую реальность. Через освящение конкретного растительного вида последний «пресуществляется»; благодаря диалектике сакрального отдельный фрагмент бытия (дерево, растение) становится равновеликим целому (Космосу, Жизни), профанный объект превращается в иерофанию. Символом Вселенной служит Иггдрасиль, однако любой дуб в представлении древних германцев может стать священным, если только он оказывается причастным этому архетипическому состоянию и «воспроизводит» Иггдрасиль. Подобным же образом и для алтайцев всякая береза становится Мировым Древом благодаря действию освящения; взбираясь по ней во время ритуала, шаман в действительности осуществляет восхождение через несколько «небес».

А значит, то, что именуют «растительными культами», гораздо сложнее, чем это можно предположить, судя по подобному названию. Через растительность, в соответствии с разнообразными ритмами, обновляется, пробуждается, почитается Природа, сама Жизнь во всей ее полноте. Растительные силы — эпифания космической жизни. В той мере, в какой сам человек является частью Природы и полагает себя способным использовать Жизнь для своих целей, он и манипулирует растительными «знаками» («Майское дерево», весенняя ветка, бракосочетание деревьев и т. д.) или поклоняется им («священные деревья» и т. п.). Однако «растительной религии», культа, связанного исключительно с деревьями или растениями, не было никогда; даже в самых «специализированных» религиях (например, в культах плодородия); рядом с почитанием и ритуальным использованием растительной жизни всегда существовали почитание и ритуальное использование других космических сил. То, что называют «культами растительности», представляет собой скорее сезонные ритуалы, которые никак нельзя объяснить одной лишь растительной иерофанией: они входят в состав бесконечно более сложных комплексов, связанных с биокосмической жизнью во всей ее полноте. Порой бывает нелегко отличить растительные элементы культа от тех, которые относятся к Матери-Земле, Эросу, Солнцу, Новому году, почитанию предков и т. д. В нашем изложении мы вычленяли их и описывали по отдельности, чтобы с большей ясностью выделить внутреннюю структуру растительных иерофаний. Однако в архаическом религиозном опыте различные иерофании (растительность, Мать-Земля, Эрос) всегда выступают в единстве, составляя определенным образом организованную систему. Растительные «символы», которые человек использует, и растительные «знаки», которым он поклоняется, означают Жизнь во всей полноте ее форм, Природу — в ее неистощимой и плодотворной деятельности. Но эту связь с Жизнью и Природой нельзя понимать как пантеистический опыт, как некое мистическое соприкосновение со вселенским бытием. Ибо, как мы уже имели случай отметить (п. 123), отнюдь не «естественный» феномен весны, не космическое событие, как таковое, порождает весенние ритуалы, — напротив, именно ритуал означает приход весны, сообщает ему смысл; именно обряд и его символика делают очевидным и «прозрачным» возрождение Природы и начало «новой жизни», т. е. периодическое повторение исконного акта Творения.

В этом кратком изложении мы не упоминали так называемых «богов растительности» по той простой причине, что подобный термин способен породить немалую путаницу. Если существуют растительные эпифании некоторых божеств, то свести эти последние исключительно к растительным иерофаниям нелегко. Эти боги всегда открывают нам нечто большее, чем собственно растительная иерофания; их форма, судьба, способ существования превосходят простое обнаружение живой реальности, периодически обновляющейся жизни и т. п. Чтобы правильно понять, чем может быть «бог растительности», следует прежде определить, что такое в действительности «бог».

Глава 9. Земледелие и культы плодородия

125. Аграрные ритуалы. — Мистерия растительного возрождения еще более драматически открывается в земледелии. В сельских работах и в аграрных церемониях человек участвует непосредственным образом; жизнь растений и растительная сакральность уже не являются для него чем-то «внешним»; манипулируя ими или воздействуя на них, человек становится им причастным. Для первобытного, примитивного человека обработка земли, как и всякая иная жизненно важная деятельность, это не простой набор профанных приемов и навыков. Связанное с жизнью, имеющее своей прямой целью гигантский рост жизненных сил, скрытых в семенах, в пашне, в дожде, в духах растительности, земледелие является в первую очередь ритуалом. Так было всегда, и таким остается положение в аграрных обществах до сих пор, даже в самых цивилизованных странах Европы. Пахарь проникает в сферу, в высшей степени насыщенную сакральным содержанием. Его труд, его действия чреваты важными