Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

«мать колосьев», «старая шлюха» (Mannhardt, Mythologische Forschungen, р. 319–322); «старик» или «старуха» у славян (Frazer, Golden Bough, р. 401; Esprits des blés, I, р. 123); «Мать урожая», «старик» у арабов (Liungman, Traditionswanderungen; Euphrat-Rhein, I, р. 249). «Старик» (дедо) или «борода» (борода Спасителя, святого Илии или святого Николая у болгар, сербов и русских; Liungman, I, р. 251), — этими и другими именами называют мифологическое существо, которое таится в последних колосьях пшеницы.

Сходные представления и терминологию мы встречаем и у неевропейских народов. Так, перуанцы считают, что полезные человеку растения оживляет божественная сила, которая обеспечивает их рост и плодовитость; из маисовых стеблей они изготавливают похожую на женщину фигуру «Матери маиса» (зара-мама). Туземцы верят, что «будучи матерью, она способна родить много маиса» (Mannhardt, Myth. Forsch., р. 342 sq.; Frazer, Espits, I, р. 148). Эту фигуру сохраняют вплоть до следующей жатвы, однако в середине года «колдуны» осведомляются у нее, осталась ли в ней «сила», и если зара-мама ответит, что «сила» эта пошла на убыль, прежнюю фигуру сжигают и делают новую, чтобы не погибли семена маиса (J. de Acosta, см. Frazer, Esprits, I, р. 147–149). Индонезийцам известен «дух риса», т. е. сила, благодаря которой последний растет и плодоносит; поэтому они относятся к рису, как к беременной женщине; они предпринимают всевозможные меры для того, чтобы уловить этот «дух» и поместить его в корзину, а затем хранят его в рисовом амбаре (ibid., I, р. 157 sq.). Когда урожай риса засыхает, это, по мнению бирманских каренов, значит, что из него удалилась «душа» (Кела) риса, и если ее не удастся вернуть, урожай непременно погибнет. Вот почему к этой «душе», к силе, которая перестала действовать в растениях, они обращаются с таким заклинанием: «Приди, приди к нам, о Кела риса, вернись на поля! Возвратись к рису! Вернись к нам вместе с семенами обоего пола! Приди от реки Ко и от реки Ка, вернись из тех мест, где встречаются эти реки! Приди с Запада, явись с Востока! Вернись из глотки птицы, из челюстей обезьяны, из пасти слона! Приди от источника рек и от их устья! Приди из страны Шан и из страны Бирман! Приди из далеких царств, вернись из всех амбаров! О Кела риса, возвратись в рис!» (Frazer, Esprits des blés, I, р. 164).

Минангкабуры (Суматра) верят, что рис находится под защитой женского духа Санинг Сари, который называют также индеа пади (букв.: «Мать риса»). Отдельные стебли риса, возделанные с особой тщательностью и пересаженные на середину поля, символизируют эту индеа пади, чья архетипическая сила благотворно влияет на весь урожай, способствуя его росту (ibid., р. 165–166). «Мать риса» (инено пае) известна также целебесским тимори (ibid., р. 167). В.В. Скит (Malay Magic, London, 1900, p. 225–249) стал свидетелем особых церемоний, связанных с «Матерью дитяти-риса»; эти ритуалы показывают, что после того, как «душа риса-ребенка» перенесена в дом, жена крестьянина в течение трех дней уподобляется роженице. На яванских островах Бали и Сомбок устраивают обручение и свадьбу двух горстей риса, которые выбирают среди созревших растений перед началом жатвы. «Новобрачных» приносят в дом и помещают в амбаре, чтобы «рис мог размножаться» (Frazer, I, р. 173–177). В этих последних примерах мы имеем дело со смешением двух групп представлений — о силе, способствующей росту растений, и об оплодотворяющей магии брака.

По-видимому, процесс персонификации активной растительной силы завершается вполне тогда, когда из последних колосьев жнецы делают изображение, как можно ближе напоминающее человеческую фигуру (обычно женскую), или даже украшают реального человека нарядом из соломы и присваивают ему имя мифологического существа, которое он должен символизировать; подобный персонаж всегда выполняет определенные ритуальные функции. Так, например, в Дании чучело, именуемое «Старик» (gammelmanden), украшают цветами и с великим почтением приносят в дом. Однако, согласно другим источникам, человеческий облик (голова, руки, ноги) придавали последнему снопу, после чего бросали его на еще не сжатое поле соседа (Rantasalo, V, р. 52). У немцев «Старика» или «Старуху» подбрасывали на соседский участок или же несли в дом, где хранили до следующей жатвы. Тем не менее с этим мифологическим существом могли отождествлять жнеца, скосившего последний сноп, незнакомца, случайно проходившего вдоль поля, или самого хозяина. В Швеции, например, скосившая последние колосья девушка должна была повесить их себе на шею, принести их в дом и танцевать с этой фигуркой на празднике урожая (Rantasalo, V, р. 57). В Дании жница танцует с чучелом, изготовленным из последних колосьев; при этом она плачет, поскольку считает себя «вдовой»: ведь ее «выдали замуж» за мифологическое существо, обреченное на смерть (Jan de Vries, Contributions to the study of Odhin, р. 17 sq.).

Иногда человеческим представителям воплощенной в урожае «силы» оказывают величайшее почтение, зато в других случаях над ними смеются. Очевидно, подобная амбивалентность объясняется тем, что человек, скосивший последние колосья, может исполнять двойную роль; его чествуют и прославляют, коль скоро он идентифицируется с «духом» или «силой» земледелия; если же в этом человеке видят их убийцу, то к нему относятся враждебно и предают смерти. Так, в некоторых германских странах о том, кто нанес последний удар цепом, говорят: «он убил» или «повалил старика»; этот человек посреди всеобщих насмешек и издевательств должен нести в деревню соломенное чучело или же незаметно подбросить его на участок соседа, еще не закончившего молотьбу (Frazer, Esprits, I, р. 126–127; Golden Bough, р. 402). В Германии последнего косаря или связавшую последние колосья девушку привязывают к снопу и с большой торжественностью везут в деревню, где угощают их во время пира самыми лучшими кушаньями (Mannhardt, Myth. Forsch., р. 20–25).

В Шотландии последний пучок колосьев называют «Старуха» (cailleach); из страха перед голодом каждый старается его обойти, ибо тому, кто его скосит, придется вплоть до нового урожая кормить воображаемую старуху (Frazer, Esprits des bles, I, р. 140 sq.; Golden Bough, р. 403). Норвежцы верят, что невидимый «жнец» (skurekail) весь год живет на полях, питаясь пшеницей. Его хватают в последнем снопе, из которого затем делают человекообразную фигуру, которая называется kurekail (Rantasalo, V, р. 51). По другим сведениям, чучело бросают на поле соседа, еще не управившегося с уборкой, и этот последний обязан кормить его целый год. Напротив, у славян считается, что тому, кто свяжет «Бабу» (старуху), повезло, ибо в течение следующего года у него родится ребенок (Frazer, Esprits, I, р. 123). В Краковской области человека, связавшего последний сноп, называют «Баба» или «Дед»; его наряжают в одеяние из соломы,