Великий Дунай на исторической карте Европы - Ник Торп

с таким парадоксом нелегко; приходиться мчаться изо всех сил, чтобы как-то вовремя добраться до места, за возможность выбраться из которого 200 тысяч человек отдали бы все, что у них было. Хочется увидеть Маутхаузен в Австрии, прежде чем въехать на территорию Германии.

Копание в прошлом или настоящем любых людей похоже на просеивание почвы в саду дома небольшого провинциального города. Тут попадаются зазубренные осколки стекла и бетон, обломки костей, следы поломанных жизней и утраченной любви. В каждой из газет, купленных во время путешествия по разным странам, полно рассказов о взрослых извращенцах и детях, подвергавшихся жестокому обращению, продажных политиках и ужасных дорожных происшествиях, человеческой глупости и жестокости. Тем не менее после красот долины Вахау, после увиденных набухших перед цветением почек абрикоса и прекрасных прошлогодних фруктов, после торжественного достоинства военных мемориалов, посвященных австрийским и немецким солдатам, трудно осознать чудовищность Маутхаузена2.

В Будапеште случилось познакомиться с венгерскими евреями, пережившими принудительную отправку в Маутхаузен в последние месяцы Второй мировой войны. Венгерский поэт Миклош Радноти принимал участие в марше смерти от концентрационного лагеря в Боре на территории Сербии, где находятся месторождения медных руд, давшие рождение культуре Винча, до Маутхаузена. Несколько его самых грустных стихотворений обнаружили в кармане его пропитанного потом пиджака после того, как самого сломленного физически Миклоша расстреляли в ноябре 1944 года. Он сочинил на немецком языке незабываемые строки венгерской поэзии, вошедшие в сборник «Der springt noch auf» – «Тому, кто проснется снова», – одну из строк поэт продекламировал немецкому конвоиру, когда лежал едва живым от истощения в придорожной канаве на территории Венгрии после трех месяцев пути.

Я рухнул рядом с ним, прикрылся его телом,Натянутый уж шнур готов был лопнуть.Выстрел в шею. Так с тобой и покончат —Пробормотал я сам себе – поэтому не шевелись.Цветы терпения теперь посмертными стали.«Der springt noch auf», – произнес кто-то надо мной.На ухе засыхают грязь и кровь3.

Все потом обернулось так, что он на самом деле поднялся, но совсем ненадолго. Три дня спустя поэт погиб, убитый выстрелом в голову у селения Абда, рядом с Дьёром. Ему и еще двадцати одному узнику, погибшему в той же самой канаве около речки Рабии, поставили небольшой памятник.

Уже поздно, чтобы идти бродить по лагерю, но дружелюбная девушка пускает гостя в книжный магазин, а также предоставляет ему время купить карту и брошюру. Все-таки возникает даже чувство облегчения, что не надо посещать газовые камеры, крематорий или рассматривать фотографии «газвагена»[69], курсировавшего между Маутхаузеном и самым крупным отделением этого комбината смерти в Гузене и убивавшего людей во время движения. К тому же не придется спрашивать, что происходило с заключенными женщинами в лагерном борделе или какими карточными играми караульщики-эсэсовцы развлекались в своих уютных караульных помещениях. Достаточно будет слушать ветер, свистящий в живой изгороди, выросшей на месте, куда сваливали пепел из крематориев. Требуются крепкие нервы, чтобы рассматривать две сохранившиеся печи, в которых не глиняные фигурки обжигали, а сжигали людей. Мартовские сумерки кажутся подходящим временем, чтобы посетить место, где остановилось само время. Что там на часах? Кажется, будто одна только секундная стрелка наматывает свои нескончаемые круги.

Маутхаузен как концентрационный лагерь открылся в августе 1938 года, или всего спустя пять месяцев после аншлюса Австрии – вхождения ее в состав Германии. Во время прогулки над гранитными карьерами рассудок находит убежище в воспоминаниях о порожих холмах Добруджи, находящихся в двух тысячах километров вниз по течению. Никакую железную дорогу сюда не удосужились проложить. На такой крутой подъем над Дунаем ее подвести невозможно. Виды железнодорожных путей и вагонов для скота, по крышу набитых людьми, так тесно связаны с Освенцимом и его специальной машиной смерти, что Маутхаузен кажется ужасным как-то совсем по-другому. Потому что заключенных здесь гнали сюда пешком в колоннах под пристальным присмотром вооруженных конвоиров. Или привозили на грузовиках, и шофер каждого из них знал, какая судьба уготована всем этим заключенным. Черствостью человеческое сердце того, кто допустил само существование Маутхаузена, кажется тверже любой древней скалы, от которой человеческими руками отрывались куски породы. Возможно, отсюда везли гранит на объекты Мюнхенских олимпийских игр 1972 года. Но гранит из Добруджи, добытый по указанию другой, хотя все еще активной тогда, диктатуры (Чаушеску), был надежнее.

С полок на посетителей книжного магазина концентрационного лагеря смотрит скучающий, с интеллигентным выражением на лице Адольф Эйхман в своих громоздких очках. Эту фотографию сняли во время суда над ним в Иеру салиме в 1961 году и позаимствовали с экспозиции, выставленной в окружном суде Линца. Составитель этой брошюры обвел черно-белый портрет А. Эйхмана красной рамкой. Человек-дуб. За семилетний период в Маутхаузен направили 195 тысяч человек. 105 тысяч из них погибли, замученные до смерти непосильным трудом в карьерах, на оружейных заводах или в отделениях данного лагеря смерти, открытых по всей территории Верхней Австрии[70]. Половина этих жертв погибла в последние месяцы войны, замученная на этапе агонии немецкой машины войны. Еще сотни умерли после освобождения узников американскими солдатами 5 мая 1945 года, то есть за три дня до гибели последних немецких солдат и мирных жителей, сопротивлявшихся Красной армии на подступах к городу Штайну.

«O Deutschland, bleiche Mutter» – звучит заключительная строфа стихотворения Бертольда Брехта, выгравированная на стене памяти за пределами концентрационного лагеря:

О, Германия, бледная мать!Как опозорили тебя сыновья твои!И ты сидишь среди народов —То ли посмешище, то ли страшилище!4(Перевод Владимира Грибанова)

Стихотворение написано в 1933 году, когда Адольф Гитлер пришел к власти.

В Маутхаузене возведены мемориалы сорока стран, граждане которых были замучены в этом лагере. Лица статуй из Восточной Европы, сооруженных в 1950-х годах, выражают страдания. А вот статуя, установленная здесь немцами, отличается поразительной душевностью – изображение «Бледной матери Германии» Бертольда Брехта, исполненное в бронзе скульптором Фрицем Кремером. Перед нами изваяние сидящей женщины больше натуральной величины, ее грудь едва угадывается под складками шали, у нее короткие волосы, голову женщина держит прямо, правая рука лежит на колене, а левая свисает вдоль тела, повернутого на скамье. Между пальцами ее большой правой руки кто-то вложил маленькую красную гвоздику. Она сидит с приподнятым подбородком. В такой позе может сидеть мать за кухонным столом, когда в дверном проеме вдруг появляется один из ее взрослых сыновей. Существует две копии этой статуи: одна установлена на газоне перед Берлинским кафедральным собором, другая – на кладбище в Восточной Германии в Магдебурге на месте захоронения большого количества жертв фашизма. Дальше по дороге и на некотором расстоянии от названных мемориалов растет высокая плакучая ива, под которой толстым слоем лежит прах русских узников