Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

Своей вины в суде министр не признал[74], назвав все обвинения «чудовищной провокацией», автор которой не явился в суд в качестве свидетеля. Примечательно, что, по опросам социологов, почти половина россиян считала дело Улюкаева «показательной акцией»[75]. Что тогда говорить о бюрократах?

Влияние дела Улюкаева на российскую элиту можно сравнить разве что с делом «ЮКОСа». Колоссальное потрясение привело к тому, что к осени 2016 года неопределенность для российских чиновников стала «новой нормальностью». Процесс принятия решений в таких условиях превращается в бесконечную цепь консультаций и приводит к потере контакта с реальной жизнью. Путаница возрастает до такой степени, что никто не знает, как делает свой же выбор.

«Все испугались…. Это был арест неприкасаемой фигуры. Ужас. Нельзя трогать тех, кто снимается (на фото) с В. В., докладывает ему на “ты”, на совещаниях сидит. Член правительства, ключевой министр. Такого не может быть. Да еще и от коммерсанта».

И правда, как теперь общаться на совещаниях, во время длительных ожиданий в приемных, в ВИП-ложах, президиумах и на банкетах? Как вести себя друг с другом на публике и приватно? «После дела Улюкаева все в принципе перестали демонстрировать амбиции, несогласие. Было понятно, что нужно сидеть тихо и кланяться в нужные моменты. Все начали подозревать всех в провокациях, перестали что-либо обсуждать. Никто не чувствовал себя в безопасности».

Близился Новый год — время обмена подарками, а Игорь Сечин имел обыкновение посылать избранным под Новый год пресловутую корзиночку с вином и колбасами[76]. Наверное, в первый раз в современной российской политике безвинным продуктам придавалось такое значение. Ни одна колбаса в мире доселе не вызывала такого эффекта.

Из-за дела Улюкаева чиновников охватила настоящая паранойя. «И что мне с этим делать? Отправить обратно? — жаловался федеральный чиновник, получивший в подарок корзинку. — Написать служебную записку на начальство и сдать в управление делами? Но это подарок от Сечина…»

А вот другая история[77]. На заседании совета директоров одной энергетической компании, куда входит федеральный министр, тоже раздавали подарки. Вручал их лично председатель совета. Вспоминает один из участников этого мероприятия: «Министр, когда подошла его очередь, не взял подарок, а поднял руки ладонями вверх. Председатель смутился, очень неловкая ситуация была!»

Ситуативная ли это была месть Улюкаеву или Сечин просто очень верил в собственные силы (спустя несколько недель он встречался с президентом и докладывал о приватизации пакета уже «Роснефти»), дело министра ударило по самой системе государственной власти. Но главное осталось неизвестным: началась ли «большая чистка» почти сталинскими методами или дело министра — единоразовое событие, а правила остались теми же? Формальных руководств для таких ситуаций не предусмотрено, а в мире неформальных практик случился сбой: было непонятно, кто знает новые правила.

Преемником на посту Улюкаева стал 34-летний замминистра финансов Максим Орешкин. Его назначение, по сути, открыло эру молодых технократов на топовых позициях.

Назначения на высокие должности в путинской вертикали — всегда персональное предложение, от которого нельзя отказаться. Конечно, его делает не лично глава государства. Потенциальным будущим губернаторам звонит куратор внутренней политики в администрации президента, министрам — вице-премьер или соответствующий помощник президента. Уже сам факт такого контакта предполагает, что назначаемый априори согласен на любую должность, которую ему предложат. Такая система далека от меритократии, максимально непрозрачна и полностью деполитизирована. «Отказать практически невозможно — вылетишь из обоймы навсегда».

Более старшие и опытные коллеги (а среди возможных кандидатов назывались зампред ЦБ Ксения Юдаева; замминистра финансов Татьяна Нестеренко; представитель команды Сергея Собянина Владимир Якушев; тогда руководивший Тюменской областью; замруководителя аппарата правительства Максим Акимов) приложили максимум усилий, чтобы к ним не пришли с таким предложением.

Орешкин отказываться и не думал. То, что другие сочли кризисом, для него стало карьерной катапультой.

Работая в министерстве, Орешкин запомнился в основном конфликтами с Центральным банком и спикером Госдумы Вячеславом Володиным, а также переездом министерства экономического развития в бизнес-центр в Сити. Но он сумел понравиться Путину, и тот забрал его к себе помощником по экономическим вопросам при перетасовке правительства в 2020 году. Важнейший, хотя и чуть ли не единственный ресурс, который получил Орешкин, — «доступ к телу руководителя». Он хорошо угадывал настроение начальника, писал складные экономические тексты и умел красиво доложить об успехах.

«Ужасно были рады, что классного парня назначили (министром). Но по мере его эволюции как большого чиновника любить стали как-то уже не так сильно», — вспоминал бывший чиновник[78].

Попытки предложенных «старыми» либералами реформ провалились. Ручное управление не удалось заменить на более прогрессивные методы, оно победило любые инициативы.

После введения санкций Орешкин и другие технократы сыграли далеко не последнюю роль в адаптации экономики к новым условиям. Настало их золотое время.

Часть 3. Искусственная кома

Потрясения и репрессии

Чтобы лучше оценить масштабы шока от начала войны, следует вспомнить, каким было экономическое самочувствие России в начале 2022 года.

К 24 февраля государство подошло в хорошей форме: ВВП в первом квартале увеличился на 3,5 % в годовом выражении, зарплаты граждан, кредитование и ипотека росли. Население, уставшее от ковида, активно тратило, восстанавливались туризм и перевозки. Безработица находилась на исторически низком уровне. Главными внешними рисками для России считались ужесточение денежно-кредитной политики развитыми странами, а также возможные новые штаммы коронавируса.

Военные действия против Украины и последовавшие за ними западные санкции в считаные дни изменили эту благоприятную картину. Отток средств из банковской системы за первые две недели войны превысил два триллиона рублей (более 23 миллиардов долларов). И власти, и обычные граждане спасали все нажитое, перекладывая из банков под матрасы: редкий случай слияния верхов и низов в недоверии к финансовой системе. Это типичное поведение людей в кризис. Советские травмы, связанные с национализацией вкладов и обесценением денег, оказались одинаково сильными и у чиновников, и у обычных людей.

Утекающие в прессу прогнозы экономического спада от 8 до 14 % ВВП в год сформировали тревожные ожидания экономического коллапса: казалось, что он буквально стоит на пороге.

Ответные действия Центробанка и правительства были молниеносными[79], и, как потом показало время и многочисленные оценки международных организаций, правильными с точки зрения спасения экономики. Власти отреагировали комбинацией запретов на вывод и физический вывоз валюты из страны для россиян и нерезидентов (иностранных компаний, пенсионных и хедж-фондов), обязательством для экспортеров продавать 80 % валютной выручки в течение трех дней после ее поступления на счета и закрытием биржи. Чиновники действовали