Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

Повышение ключевой ставки сразу до 20 % — это ведро со льдом, которое остановило «набег на банки». Вслед за ЦБ коммерческие банки подняли ставки по депозитам: деньги стало выгоднее оставлять в банке под проценты, чем прятать под матрас. Резкий рывок ставки также послал сигнал рынку, что ЦБ готов к самым радикальным мерам. Ограничения на движение капитала в буквальном смысле заперли валютную ликвидность внутри финансовой системы России, поддерживая ее стабильность. Доступные правительству остатки резервов не пришлось тратить на выплаты убегающим из России нерезидентам. Отсутствие серьезных проблем в банковской системе и «заморозка» нерезидентов не дали экономике завалиться на бок. Это также стабилизировало ожидания внутри России: появилась надежда, что можно выдержать экономический натиск.

Обратная сторона этой краткосрочной победы — ограничения на движение капитала, отказ от которых Эльвира Набиуллина раньше называла своим важным достижением. Ограничители, от которых более десятилетия пытались избавиться, превратились в защитный периметр финансовой системы, сохраняющийся и сейчас, когда я заканчиваю эту книгу. По мере необходимости возможно ужесточение или ослабление, но на их отмену, пока «заморожены» российские резервы, власти вряд ли пойдут. Фактически ЦБ и Минфин ввели экономику в искусственную кому.

Примечательно, что для властей предержащих самыми страшными в тот момент оказались не расширяющиеся санкции США и Европы, а запрет родного Центробанка снимать со счетов валюту. «Телефон разрывался: сенаторы, депутаты, губернаторы просили помочь и отдать деньги со счетов. Я говорил: “Принесите разрешение от Набиуллиной, и тогда все отдам”», — вспоминает госбанкир.

Еще в начале марта была надежда, что боевые действия не продлятся до конца месяца. Артикулировалась уверенность, что можно будет вернуться к прежнему образу жизни, а поставки недостающих товаров восполнятся через Китай и Индию.

За первый месяц военного конфликта не случилось массового исхода не только чиновников и государственных менеджеров, но и крупного бизнеса. Как и представители власти, предприниматели или молчали, или в лучшем случае ограничивались нейтральными фразами, что они за мир. Так, ветеран американских санкционных списков, миллиардер Олег Дерипаска назвал войну «безумием», нефтяной гигант «Лукойл» робко призвал прекратить войну. Вот, пожалуй, и все.

И бюрократы, и бизнесмены избегали даже неформального общения по теме войны. «Все ждали репрессий, и они, в общем-то, наступили».

Показательны в этом смысле истории главы «Аэрофлота» Михаила Полубояринова и основателя лоукостера «Победа» Алексея Калмыкова. Последнего угораздило[80] 22 февраля улететь на праздники в Европу. В день вторжения его в стране не оказалось. Об отсутствии топ-менеджера в России после 24 февраля написали телеграм-каналы, близкие к администрации президента.

В принципе, он был в своем праве: не существует такого нормативного акта, который прямо предписывает СЕО частной компании находиться в России. Но информация об отсутствии топ-менеджера была считана однозначно: это предательство. Спустя девять дней после вторжения Калмыков покинул свой пост[81].

Ненамного дольше продержался в кресле Полубояринов. В ответ на вторжение в Украину Евросоюз закрыл воздушное пространство для российских авиакомпаний (Росавиация в качестве контрмеры немедленно закрыла небо для европейских самолетов). ЕС также запретил поставку и лизинг авиатехники в Россию, ее страхование и обслуживание. Для «Аэрофлота», как и для других российских авиакомпаний, чей авиапарк состоит преимущественно из самолетов европейских и американских производителей Airbus и Boeing, это был мощный удар под дых. Более того, российская авиакомпания не владела самолетами напрямую, они находились в лизинге. Лизингодатели уведомили «Аэрофлот» и другие авиакомпании о прекращении договоров перестрахования и потребовали вернуть самолеты, что авиаторы трактовали как запрет на полеты.

«Я помню, 26 февраля, в субботу, Минтранс собирает совещание, и туда приходят представители всех авиакомпаний — абсолютно растерянные, не понимая, как жить дальше. И я такая же растерянная среди них…» — вспоминала в интервью Forbes Woman акционер S7 Татьяна Филева[82].

В Минтрансе обсуждали вечную тему: что делать. Предлагали в качестве основных вариантов попытаться договориться с лизинговыми компаниями, например, о возможном выкупе самолетов; «заземлить» самолеты в России на время переговоров, учитывая издержки за простой в структуре лизинговых платежей. Прозвучала и блистательная идея сослаться на форс-мажор и оставить самолеты себе, переведя их в российский реестр, то есть, по сути, национализировать. На этом варианте, самом невыгодном для авиакомпаний, но крайне патриотичном в глазах Путина, настаивал министр транспорта Виталий Савельев, в недавнем прошлом глава «Аэрофлота», страшно обиженный на Запад за санкции. Обида перерастет в личную после попадания в санкционные списки ЕС.

А вот Полубояринов, лидер отрасли (тоже, между прочим, потом подпавший под санкции), предлагал договариваться, рассказывал мне участник совещания. Ведь все еще сохранялась надежда, что военный конфликт быстро завершится и санкции, по крайней мере в части авиации, отменят. Часть участников совещания отдавала себе отчет, что эскалация через «заземление» повлечет юридические последствия в британских судах и вряд ли закончится чем-то хорошим для российских авиакомпаний. «Мы не контролируем многие решения, они принимаются на других уровнях», — признавалась Филева.

Совещание переросло в спор и закончилось отставкой СЕО национального перевозчика, а в медиа вскоре слили информацию о якобы отъезде Полубояринова из страны. «Так бывает, что люди не могут в стрессовых условиях просто работать. Есть условия мирного времени, а стрессовые условия требуют принятия решений очень быстрых и здесь промедление невозможно. Он тоже для себя принял решение, что он не сможет сдерживать процесс. Но он будет работать в одной из российских компаний заместителем, он никуда не исчез», — комментировал его отставку Савельев[83].

Фактически Полубояринов именно что исчез. Спустя год он высадился где-то глубоко в контуре «Ростеха»[84], что в российской системе статусов означает сильное понижение.

Эти истории продемонстрировали чиновникам и бизнесменам модель «правильного» патриотического поведения. «Правильность» заключалась в том, чтобы не перечить начальству, изобретая компромиссы с Западом, иначе можно лишиться должности, статуса, привилегий… и даже свободы.

С началом войны практически прекратилось и сотрудничество между университетами и исследовательскими организациями: студенческие и научные обмены, совместные образовательные программы, общие проекты были в лучшем случае приостановлены, но чаще просто закрыты. Московская высшая школа социальных и экономических наук, знаменитая Шанинка, известная не только блестящим образованием и сотнями публикаций в академических журналах, но и своей верностью либеральным ценностям, продемократическим и антивоенным настроем, одной из первых получила письмо от британских партнеров вуза о разрыве сотрудничества.

«У нас были переговоры о запуске совместной магистерской программы, мы ездили к ним, они ездили к нам, с ними уже был опыт сотрудничества по программам Liberal Arts на бакалаврском уровне, но это был скорее обмен