Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

российскую элиту, ни экономику. Ограничения на ведение бизнеса и въезд в США и Европу касались широкой группы региональных, прежде всего крымских чиновников, и запрета на экономическую деятельность с крымскими компаниями. В санкционные списки попало руководство администрации президента и Совета безопасности — чиновники, которые и без того в силу должности и доступа к секретам не могли свободно ездить за рубеж.

Американские санкции также сделали видимым ближний круг Путина: 20 марта в списках SDN оказались глава РЖД Владимир Якунин, бизнесмен Геннадий Тимченко, Аркадий и его брат Борис Ротенберги[104]. Санкции коснулись и банка «Россия», и его председателя совета директоров Юрия Ковальчука. «Это как раз они — вежливые люди в камуфляже и масках с автоматами. И фамилии у них какие-то странноватые: Ковальчук, Ротенберг, Тимченко — типичные москали. Думаю, что мне нужно держаться от них подальше», — шутил Путин[105]. Шутки шутками, однако он тут же распорядился[106] перевести обслуживание своей зарплаты в подпавший под санкции банк Ковальчука, послав таким образом сигнал, что бизнесменов поддержат.

Правящий слой с облегчением выдохнул — отделались малой кровью — и радостно слился с обществом в небывалом патриотическом подъеме по случаю возвращения Крыма «в родную гавань». Даже либеральные и считавшиеся прозападными нобили поддержали аннексию. «Что касается Крыма, то он вообще был подарен Хрущевым Украине в связи с неким юбилеем. Подарен, хочу подчеркнуть, вместе с живущими в Крыму людьми, которых при этом никто не спросил… Так вот, люди, незаконно засевшие во властных кабинетах в Киеве и поставившие свою страну на грань раскола, представляющие некую коалицию с широким участием крайних националистов, эти люди нам совсем не друзья. Они совсем не друзья и жителям Крыма, и миллионам граждан Украины. И они вовсе не друзья украинской государственности», — объяснял[107] российскую позицию в колонке на сайте «Эха Москвы» бывший глава администрации президента, занимавший этот пост в 1999–2003 годах, один из «старых» либералов Александр Волошин.

«Санкции “за Крым” выглядели беззубыми, наверное, это еще сильно влияло. Иностранцы продолжали разговаривать. Даже Меркель встречалась с Путиным. А значит, ничего чудовищного не произошло»[108].

Впрочем, один тревожный звоночек все-таки прозвенел. Международные операторы платежных карт Visa и Mastercard приостановили обслуживание карточек подсанкционных банков. Это подтолкнуло Центробанк к созданию собственной, домашней инфраструктуры для обмена сообщениями между банками (аналог международной системы SWIFT) и национальной системы платежных карт, а также российского аналога Visa и Mastercard — карты «Мир». Тогда такие меры казались избыточными, ведь чиновники поверили, что Крым — исключение из правил. «Чистое везение, а что еще? Фартовый у нас президент», — комментировал один из нобилей мягкость санкций.

Боевые действия на востоке Украины гражданские чиновники, напрямую не вовлеченные в вопросы соседнего государства, предпочитали игнорировать. У экономического блока имелись другие вопросы: он в рабочем режиме искал таблетку для роста — после 2013 года экономика болталась в этом отношении в районе 1 %.

Кроме того, предстояла большая бюрократическая работа по инсталляции Крыма в российское правовое поле, законодательство, систему статистического учета. Обсуждались варианты создания в Крыму офшорной зоны с отличным от остальной России правовым режимом, где сделки и защита активов регулировались бы нормами английского права[109], чтобы снизить страх предпринимателей перед регистрацией бизнеса в аннексированном регионе. Через уплату подоходного налога от зарегистрированного бизнеса начал наполняться региональный бюджет; создали министерство по делам Крыма; на полуострове вовсю шла конфискация собственности украинских граждан и компаний. Это обеспечивалось руками сотен гражданских служащих и не вызывало у них внутреннего протеста.

Высшая бюрократия искала в бюджете деньги на Крым, а подчиненные, видя спокойствие начальства и незначительность санкций, чувствовали себя довольно расслабленно. Один из вице-премьеров российского правительства подарил послу европейской страны набор крымских вин. Правда, европеец подарок не взял, но подобный троллинг среди чиновников считался вполне допустимым: милая шуточка.

Тучи сгустились летом. Пророссийские сепаратисты в Донецкой области из российского зенитного комплекса «Бук» сбили авиалайнер Boeing 777, пролетавший над Украиной по маршруту Амстердам — Куала-Лумпур. Погибли все, кто был на борту, — 298 человек[110].

Россия так и не признала вину за сбитый самолет. Более того, Кремль организовал совершенно безобразную информационную кампанию, вбрасывая одну за другой безумные и лживые версии крушения, чтобы запутать следствие и общественное мнение.

После этой катастрофы последовали уже настоящие санкции: государственным Сбербанку, Газпромбанку, ВТБ, Россельхозбанку и ВЭБу, а также «Роснефти», «Транснефти» и «Газпромнефти» запретили занимать на рынках капитала; ЕС ввел запрет на экспорт в Россию вооружений и некоторых типов промышленного оборудования, в частности энергетических турбин. Кроме того, Европа запретила отправку в Россию оборудования и технологий для добычи углеводородов на шельфе.

Санкции совпали с падением цены на нефть. Все это привело к ослаблению рубля и росту инфляции. Ситуация накалялась и на валютном рынке. На фоне двойного шока усилились опасения, что власти проведут девальвацию рубля для восстановления платежного баланса. Компании-экспортеры не конвертировали свою валютную выручку в рубли, поскольку готовились к внешним долговым платежам, номинированным в долларах, и ожидали дальнейшего ослабления российской валюты.

Переход к плавающему курсу обернулся резким обесцениванием рубля — его стоимость снизилась примерно вдвое. Однако на тот момент удержание фиксированного курса потребовало бы от Центрального банка постоянных интервенций: ему пришлось бы непрерывно распродавать валюту, чтобы покрыть ее дефицит на рынке. При таком раскладе запасов ЦБ вряд ли надолго бы хватило для поддержания прежнего уровня рубля. Центробанк тогда также экстренно поднял ключевую ставку до рекордных 17 % и прекратил все интервенции, правда, заменив их валютными РЕПО — аукционами обратного выкупа, деньги на которых предоставлялись с возвратом. «Урок прошлого кризиса был усвоен».

Требований по обязательной продаже валютной выручки экспортерами тогда не было, правительство воздерживалось от прямых мер контроля за потоком капитала. Но Владимир Путин чисто «по дружбе»[111] просил руководителей крупных компаний продавать валютную выручку, а правительство требовало от пяти крупнейших компаний-экспортеров снизить величину валютных накоплений[112].

На традиционной предновогодней встрече с правительством в 2014 году Путин призвал включить «режим так называемого ручного управления (экономикой)»[113]. По его словам, это предполагало координацию действий правительства, Центрального банка и администрации президента, а также повышенный контроль за значимыми отраслями экономики. В качестве ролевой модели Путин назвал управленческие практики, использовавшиеся в борьбе с кризисом 2008 года[114].

Правительство привычно взяло «под козырек»: «Будем обращаться к опыту 2008 года. Тогда использовали некоторые новаторские и сильнодействующие средства. Но мы должны принимать эти меры быстро. У нас нет времени ходить по разным кругам