Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

Фактически речь шла о ручном распределении господдержки среди корпоративного сектора в обмен на еще большее участие чиновников в его управлении.

Этот кризис дал новые экономические уроки: необходимо продолжать дедолларизацию корпоративного сектора и сохранять стабильную работу банковской системы. Для решения первой проблемы Центробанк ввел дополнительные нормативы для иностранных валютных портфелей кредитных организаций. Это было нужно, чтобы банкам стало невыгодно кредитовать компании в валюте, а компаниям такие кредиты брать. Кроме того, власти усиленно предлагали корпоративному сектору конвертировать валютный долг в рублевый.

Для стабилизации банковской системы ЦБ усилил надзор за кредитными организациями. На период с 2014 по 2017 год пришелся пик отзывов лицензий у банков — так устранялись слабые и недобросовестные участники. В результате баланс в системе сместился в пользу государственных банков, прежде всего из-за их доступа к мерам государственной поддержки. Они стали too big to fail — «слишком большими, чтобы пасть», а их размер не позволяет сформировать условия для развития конкуренции в секторе.

Попытки установить долгосрочные правила игры становились жертвами последующих кризисов и ручного управления. Канули в Лету «бюджетное правило»[115], которое страховало бюджет от зависимости от цен на энергоносители, порядок инвестиций из Фонда национального благосостояния, чтобы за средствами фонда не выстраивалась очередь из госкапиталистов или зарубежных «друзей режима», обязательства не менять налоговые ставки раз в шесть лет…

Так, ради наполнения бюджета правительство вводило дополнительные сборы с нефтяников и «Газпрома» в 2017-м[116], пошлины на импорт станков и оборудования, утилизационный сбор в 7 % на средства тяжелого машиностроения; инвестиционный сбор (25 %) в морских портах[117]. В 2018 году правительство предприняло попытку изъять неналоговыми методами так называемую сверхприбыль у металлургических и химических компаний[118].

Примечательно, что эти годы приходились на период посткризисного восстановления, то есть никакой необходимости в экстренных решениях не существовало. Однако сказывалась привычка действовать вручную, минуя институциональные механизмы. Со времен кризиса 2014–2015 годов экономические власти так и не сумели выйти из режима ручного управления.

Коронакризис

Кризис 2020 года, связанный с пандемией COVID-19, разворачивался иначе, чем предыдущие. Введение жестких ограничительных мер, остановка трансатлантических перелетов, расширение географии самоизоляции резко изменили картину мировой экономики. На этот раз в первую очередь пострадали не банки и не промышленность, а бизнесы, завязанные на повседневную жизнь людей. Карантинные ограничения обрушили сферу услуг: рестораны и кофейни закрывались одни за другими, туристические агентства отменяли поездки, фитнес-центры и салоны красоты простаивали неделями пустыми. Для многих компаний вопрос встал ребром — и не о падении прибыли, а о физическом выживании. Чтобы платить зарплаты, оплачивать аренду и хоть как-то поддерживать оборот, бизнесу срочно понадобились заемные деньги. Иной возможности продержаться просто не существовало.

В отличие от предыдущих кризисов, Банк России в этот раз впервые смог провести мягкую денежно-кредитную политику, не прибегая к экстренным мерам. Ключевая ставка была последовательно снижена до рекордно низкого уровня — 4,25 %, что сделало кредиты доступнее как для новых заемщиков, так и для тех, кто уже обслуживал долг. В отличие от прошлых кризисов, в 2020 году банковский сектор обошелся без срочной докапитализации. Высокие требования Центробанка к созданию резервов сыграли свою роль: за спокойные годы банки накопили внушительные буферы капитала. Когда грянул кризис, регулятор дал зеленый свет на их роспуск, и это сразу высвободило более 500 миллиардов рублей — деньги пошли в экономику, поддержав кредитование в самый тяжелый момент.

Правительство в коронакризис приняло ряд серьезных послаблений для бизнеса. Вот наиболее существенные: перенос уплаты взносов в пенсионный и социальный фонды; налоговые каникулы и субсидии для пострадавших отраслей; прямые субсидии системообразующим компаниям; кредиты по льготным ставкам для различных категорий бизнеса; повышенные авансы по госконтрактам и так далее. Совокупная стоимость трех антикризисных пакетов оценивалась в 2,7 % ВВП[119].

Россия смогла довольно оперативно выйти из пандемийного шока во многом благодаря собственной адаптивности бизнеса[120]. Реальный сектор оказался гораздо устойчивее, чем можно было ожидать: компании быстро восстанавливали оборванные цепочки поставок, находя новых партнеров. Бизнес, наученный горьким опытом, подошел к пандемии лучше подготовленным: с высоким уровнем складских запасов, меньшими долгами перед банками и поставщиками и гибкими схемами взаимодействия с работниками — от перевода на удаленку до временного сокращения рабочих часов.

И в кризис 2014 года, и в 2020 году российскому Центральному банку и правительству удавалось действовать контрциклически. Контрциклическая политика — это экономическая стратегия, которая помогает сгладить взлеты и падения делового цикла. В периоды спада власти увеличивают государственные расходы, снижают налоги и процентные ставки, чтобы поддержать спрос и инвестиции. Когда экономика перегревается, наоборот, повышают ставки, ограничивают траты и наращивают резервы. Все это позволяет смягчить удары кризисов и добиться более стабильного развития.

Ковид стал своеобразной тренировкой: именно практики и тактики пандемийных лет окончательно подготовили экономику к шоку 2022 года. Придя в себя после первых эмоциональных потрясений, и власть, и бизнес просто вернулись к хорошо знакомым методам: мобилизация, быстрые решения, точечные вливания — все это уже было опробовано в недавнем прошлом.

Финансовые власти России в 2022 году действовали в режиме постоянной боевой тревоги. Большинство проблем приходилось решать вручную — и экономика, давно привыкшая к управлению в формате приказов и распоряжений, почти не сопротивлялась. «Бюджетное правило», призванное ограничивать аппетиты чиновников в мирные дни, оказалось временно выведено из игры: сначала в 2022 году — в части дополнительных расходов, затем в 2023-м — в части обязательных накоплений нефтегазовых доходов.

Бизнес быстро подстроился под новую реальность. «Газпром» спокойно выплатил рекордные суммы в бюджет[121], нефтяные компании приняли новые налоги без особых споров[122], а крупнейшие корпорации сами пришли к чиновникам с предложением внести «добровольные» взносы[123]. На фоне рекордного профицита внешней торговли (из-за страха возможного дефицита цены на энергоносители резко выросли, наполняя российскую казну) — 332,4 миллиарда долларов — казалось, что ручное управление снова работает[124].

Кризисный рефлекс, отточенные антикризисные приемы и жесткая финансовая дисциплина обеспечили устойчивость в 2022 году. На поверхности это выглядело как победа — быстрая, эффективная, пусть и дорогая.

Но если это и победа, то пиррова: привычка затыкать проблемы вручную разрушала рыночные механизмы, на которых в нормальной экономике строится устойчивость будущего. И чем дольше сохранялся этот режим, тем меньше шансов оставалось на полноценное восстановление. «Если ты все время ходишь в каске, то можешь сэкономить на страховке от несчастного случая».

Антикризисный менеджмент позволяет эффективно купировать острые проявления кризиса и сохранять политическую стабильность, но лишает экономику стимулов для развития и