Деньги- господа - Лев Фёдорович Стржижовский

тром я спешу в университет. Торопливый человеческий поток (каждый десятый мюнстеранин — студент) выносит меня к Шлоссу. Справа надменное, самоуверенное здание суда с замкнутым четырехугольником тюрьмы позади. Слева большой зеленый стенд, поднятый над тротуаром, так что его видно издали. Прохожие останавливаются, снимают шляпы. Словно минута прощания на кладбище. Кричат красные цифры на зеленой доске: в марте на улицах Мюнстера погибло 43 человека, из них — 9 школьников. Люди молча читают, вздыхают, спешат по своим делам в город, мимо здания суда.

А в строгом притихшем особняке земельного суда вот уже второй год длится процесс. Пятнадцать бывших служащих немецкой полиции безопасности обвиняются в убийстве 120 тысяч советских и польских граждан в городе Станиславе. Одно заседание в неделю — суд не торопится. Изредка заметка в газете, да и то в местной. Обывателю давно уже это не интересно: не сенсация и даже просто не новость. Пресса занята не событиями, а бухгалтерскими подсчетами: допрошено 150 свидетелей, израсходовано 125 километров магнитофонной пленки, процесс уже обошелся налогоплательщикам в миллион марок. Число погибших теперь и не упоминается, да и что такое 120 тысяч в сравнении с миллионом настоящих «ДМ»[8]? Миллион! Он оглушает и гипнотизирует читателя, и о нем знают теперь все.

Суд заседает в аудитории № 218. После свежести и солнца весенней улицы пышущие жаром батареи, блеклый блеск электролюстр, черные мантии судей и адвокатов, нездоровые лица подсудимых. Судейский стол погребен под кирпичами дел. В зале плотный низкий гул: тихо переговариваются адвокаты, перешептываются подсудимые, шелестят бумаги. Процесс приближается к концу: обвиняемые держат последнее слово.

Они замкнуты коричневым поручнем скамьи. Седые благообразные люди. Они выглядят скорее не подсудимыми, а присяжными в большом модном процессе. В газетах их почему-то именуют по-разному: парикмахер Ф. Маузе, шофер И. Даус, продавец В. Хагеманн. На самом деле у всех них одна общая профессия: они — убийцы. В центре свидетельских показаний кровавое воскресенье 12 октября 1941 года, когда в Станиславе были расстреляны почти 12 тысяч советских, польских и венгерских граждан.

Когда пресса еще писала о процессе, она сравнивала Г. Крюгера, бывшего шефа полиции безопасности Станислава, с Нероном. Сравнение туманное и мало что объясняющее, однако должное набросить на обвиняемых некий покров необычности и романтики.

Но убийцы остаются убийцами. И даже традиционный вопрос, что вы можете сказать суду в своем «последнем слове», воспринимается как кощунство. Они привыкли действовать, а не говорить, стрелять, а не произносить речи. Поэтому так немногословны их ответы, лаконичны признания. Словно по команде со скамьи подсудимых раздается: «Я ничего не могу сказать!». «Мне стыдно за свои действия». «Я был инструментом порочной системы».

И это все? Суд молча выслушивает.

А народ? Я оборачиваюсь в зал. Всего 13 человек на скамьях для публики. Я и мои коллеги: немецкий студент, четверо журналистов, несколько усталых пожилых людей. 13 человек, из них треть из профессионального долга, волнует и интересует судьба 120 тысяч убитых людей. Что это? Равнодушие, всепрощение, забывчивость? Что привело сюда этих небрежно, скорее бедно одетых людей? Они явно принадлежат к довоенному поколению и являются современниками третьего рейха. Они сидят вместе, изредка тихо переговариваются, и тогда сытый, ладный вахмейстер у парапета, что отделяет зрителей от суда, властным шепотом делает им замечание. Они замолкают, и в тишине звучат уверенные слова подсудимых.

Но вот со скамьи поднимается человек. Адвокат передает ему объемистый том, и он направляется к свидетельскому месту. Мой сосед шепчет: «Ганс Крюгер!» Шеф полиции, несмотря на свои 58 лет, сохранил прекрасную выправку. Он становится перед судейским столом, надевает очки, укладывает перед собой текст речи.

«Пастор!» — вдруг проносится в голове. Ну конечно, пастор с воскресной проповедью. И словно в ответ на мои мысли раздаются слова о боге, о священниках, о вере. «Вся Германия поддерживала Гитлера. Если бы Колпинг был жив, он бы подал Гитлеру руку», — звучит спокойный голос человека, привыкшего к тому, что его слушают. За судейским столом устраиваются поудобнее. Адвокаты по одному покидают зал. Вахмейстер предупреждает публику о необходимости соблюдать тишину. Теперь ничто не мешает убийце психологически объяснять и детализировать мотивы убийств.

Перерыв. Журналисты беседуют с адвокатами, а публика — семь человек немцев, присутствующих на процессе, — выходит в коридор. Они держатся вместе, напоминая долго едущих пассажиров, перезнакомившихся в дороге. Мне хочется поговорить вот с этим невысоким человеком в старомодных круглых очках. Его широкие бархатные штаны, большие рабочие ботинки плохо вяжутся с окружающей обстановкой. После минутного раздумья Франц Кемпер соглашается поговорить с советским студентом, ответить на мои вопросы. Прежде всего я хочу знать, что привело его в этот зал...

— Я посещаю все заседания. Да. Я видел русских свидетелей, говорил с ними. Видите ли, меня это особенно касается. Только что Крюгер говорил, будто в те годы все люди были с Гитлером и поддерживали его. Это не так. В те годы я протестовал против фашизма. Я сам, вот в этих руках, носил плакаты против Гитлера. В то время я состоял в «Лиге защиты прав человека». Думаю, что из моих тогдашних друзей по «Лиге» мало кто остался в живых. Теперь я хочу знать, чем кончат люди, с которыми я боролся всю жизнь, мои враги.

— Участвует ли господин Кемпер в антифашистском движении сейчас?

— Что вы... Я уже слишком стар для борьбы. — Он смотрит на меня, ища сочувствия. — Для такой борьбы нужны силы, много сил. Это дело молодых. Но когда я сижу в этом зале, то думаю, что моя молодость прошла не зря...

— Почему сегодня так мало людей интересуются процессом?

— Я думаю, что они (он произносит слово «они» четко и подчеркнуто твердо) хотят замять свое прошлое. А остальные предпочитают молчать. Молчать ведь всегда спокойнее и безопаснее.

Дешевая сигара догорает до конца — пора возвращаться. Мы снова занимаем места в зале. Крюгер продолжает речь. Он говорит о профессорах, поддерживавших наци, о военных, выполнявших их приказы. Постепенно из его голоса исчезают пасторские нотки. «Нас упрекают в зверствах, грабежах и прочем, — раздается в зале. — Ничего подобного не было».

Он зачитывает обширную корреспонденцию о действиях израильских войск на оккупированной арабской территории. Судья прерывает его. Господин Кемпер удивленно поглядывает из-за своих больших очков на происходящее. Крюгер говорит еще одно заседание и